(Так приходи же! Приходи. Приходи прямо СЕЙЧАС! О, Дик, ты мне нужен, ты нужен нам всем)

– …бегу. Прости, бегу. Больше ждать не могу. Извини, Дэнни, мой малыш. Извини, док. Я сделал все, что мог. Но сейчас я бегу, задержаться никак не могу. Я спешу. И бегу.

(Нет!)

Но Холлоран у него на глазах развернулся, снова сунул в рот сигарету и совершенно спокойно прошел сквозь стену.

Оставив его в одиночестве.

И именно в этот момент из-за угла показалась огромная тень, казавшаяся еще больше во мраке коридора, в котором отчетливо виднелись лишь красные безумные глаза.

(Вот ты где! Наконец-то я до тебя добрался, сучонок! Сейчас я преподам тебе урок!)

Существо рванулось к нему, устрашающе прихрамывая, замахиваясь молотком для роке, все выше, и выше, и выше. Дэнни с криком начал отползать назад – и вдруг тоже проник сквозь стену и стал падать, крутясь и вращаясь, падать в яму, в кроличью нору, в отверстие, которое вело в страну тошнотворных чудес.

Далеко внизу он видел Тони, который тоже падал.

(Я не могу прийти, Дэнни… он не подпускает меня к тебе… никто из них не подпускает меня к тебе… зови Дика… зови Дика…)

– Тони! – отчаянно закричал он.

Но Тони больше не было, а сам Дэнни оказался в темной комнате. Хотя мрак в ней не был полным. Откуда-то проникал приглушенный свет. Это была спальня его родителей. Он узнал отцовский письменный стол. Вот только в комнате царил страшный разгром. Он уже видел ее точно такой же. Мамин проигрыватель опрокинулся на пол. Пластинки разметались по ковру. Матрац был наполовину сдернут с кровати. Картины сорваны со стен. Его собственная раскладушка валялась на боку, как мертвая собака, а от пурпурного игрушечного «фольксвагена» остались лишь обломки пластмассы.

Свет проникал из полуоткрытой двери ванной. Сразу за ней виднелась беспомощно болтавшаяся рука, и кровь стекала с кончиков ее пальцев. А в зеркальной дверце шкафчика для лекарств то вспыхивало, то гасло слово «РОМ».

И внезапно, как будто из ниоткуда, прямо перед ним материализовались часы под стеклянным колпаком. На циферблате не было ни цифр, ни стрелок. Только дата, написанная красным: 2 декабря. А потом округлившимися от ужаса глазами он увидел слово «РОМ» в чуть размытом отражении стеклянного колпака часов, и теперь, когда отражение стало двойным, Дэнни понял, что оно означает «МОР» – то есть «смерть».

Дэнни Торранс зашелся в отчаянном крике. Дата пропала с циферблата часов. Пропал и сам циферблат, который вновь сменила круглая черная дыра, все разраставшаяся и разраставшаяся, как зрачок перепуганного насмерть человека. Дыра поглощала и втягивала в себя все предметы, Дэнни качнуло вперед, он начал падать и…

…и упал с кресла.

Какое-то время он лежал, тяжело дыша, на полу бального зала.

РОМ

МОР

СМЕРТЬ

МОР

УБИЙСТВО

(Красная смерть властвовала повсюду!)

(Снимайте маски! Маски долой!)

И под каждой блестящей и внешне такой симпатичной маской могло скрываться не известное ему пока лицо того зверя, той бесформенной фигуры, что преследовала его по темным коридорам отеля с горящими, бессмысленными, жаждущими крови глазами.

О, как же он страшился увидеть это лицо, когда придет время разоблачить себя и снять маску.

(ДИК!)

мысленно закричал он изо всех сил. Его собственная голова словно завибрировала от мощи этого безмолвного призыва.

(!!!О ДИК О ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПРИЕЗЖАЙ!!!)

А у него над головой на каминной полке часы, которые он сам завел серебряным ключом, продолжали отсчет секунд, минут и часов.

Дик, третий сын миссис Холлоран, одетый в белые поварские одежды, с сигаретой «Лаки страйк», свисавшей из угла рта, задним ходом вывел свой знаменитый «кадиллак» со стоянки позади оптового овощного рынка «Уан-Эй» и медленно двинулся вокруг здания. Мастертон, один из совладельцев рынка, со времен Второй мировой войны так и не избавившийся от привычки шаркать ногами, заталкивал под высокие своды склада огромный ящик салата-латука.

Холлоран нажал кнопку, опускавшую стекло со стороны пассажирского сиденья, и окликнул его:

– Продаешь авокадо втридорога, старый скряга!

Мастертон обернулся через плечо, распахнул рот в улыбке, продемонстрировав все три золотых зуба, и проорал в ответ:

– Если это дорого, то затолкай их себе сам знаешь куда, дружище!

– Подобных слов я никому не забываю, брат. Однажды придется держать за них ответ.

Мастертон показал ему средний палец. Холлоран ответил любезностью на любезность.

– Вижу, основательно пополнил свои запасы? – заметил Мастертон.

– Что есть, то есть.

– Приезжай завтра пораньше, и я продам тебе молодой картошечки, какой ты отродясь не пробовал.

– Пришлю помощника, – сказал Холлоран. – Ты приедешь вечером?

– А виски будет, брат?

– Заказ принят.

– Тогда жди в гости. И между прочим, не разгоняй свой драндулет слишком сильно по дороге домой, слышишь? Тебя уже и так знает каждый дорожный коп отсюда и до самого Сент-Пита.

– А ты, значит, у нас такой осведомленный? – спросил Холлоран с усмешкой.

– Да уж осведомленней тебя, дружище.

– Вы только послушайте этого зазнавшегося ниггера! Впрочем, кто тебя станет слушать.

– Ладно, вали отсюда, пока я не закидал тебя салатом.

– Валяй кидай. На халяву беру все.

Мастертон схватил кочан салата и замахнулся. Холлоран пригнул голову, поднял стекло и тронулся в обратный путь. Чувствовал он себя превосходно. Правда, последние полчаса его преследовал запах апельсинов, но чему удивляться? Ведь он только что побывал на рынке, где торговали овощами и фруктами.

Половина пятого вечера, 1 декабря, и почти по всей стране зима уже вступила в свои права, напустив зверского холода. Но только не здесь. Местные мужчины по-прежнему ходили в одних футболках, а женщины – в легких летних платьицах или шортах. На крыше здания «Первого банка Флориды» цифровой термометр, украшенный огромными грейпфрутами, показывал 79 градусов[19]. Хвала Господу, что создал Флориду, подумал Холлоран, со всеми ее москитами и прочими мелкими гадостями.

На заднем сиденье его лимузина лежали две дюжины авокадо, ящик огурцов, а еще коробки с апельсинами и грейпфрутами. Это не считая трех сеток бермудского лука – сладчайшего овоща, придуманного Создателем, – мешка доброй стручковой фасоли, которую он подаст сегодня на гарнир (и девяносто процентов клиентов вернут его недоеденным), и одной огромной синей хаббардской тыквы, предназначавшейся исключительно для личного потребления.

На перекрестке с Вермонт-стрит Холлоран подождал, пока на светофоре загорится стрелка, и выехал на шоссе 219, удерживая скорость сорок миль в час до тех пор, пока городские кварталы не закончились, а вдоль дороги не потянулись автозаправочные станции да заведения вроде «Бургер кингз» и «Макдоналдс». Сегодня он купил не так уж много и вполне мог отправить на рынок Бэдекера, но, во-первых, Бэдекер давно ныл, что хочет хотя бы раз сам выбрать мясо, а во-вторых, Холлоран никогда не упускал лишней возможности позубоскалить с Фрэнком Мастертоном. Конечно, Мастертон вполне мог приехать сегодня вечером к нему домой, чтобы посмотреть с ним телевизор, попивая его «Бушмиллс». А мог и не приехать. Это уж как ему будет угодно. Между тем встречи с ним приобретали для Холлорана все большее значение. Значение теперь имела каждая встреча, потому что они оба не становились моложе. Именно в последние несколько дней он особенно часто задумывался об этом. Когда ты стареешь и стоишь на пороге шестидесятилетия (или, если честно, уже перевалил за него), поневоле начинаешь размышлять о смерти. Ты ведь теперь можешь уйти в любой момент. И эта мысль преследовала его всю неделю. Нет, не досаждала, не наводила тоску, а просто стала фактом, над которым следовало пораскинуть мозгами. Ведь смерть была всего лишь частью жизни. И если человек – натура цельная, он должен подготовить себя к этому. Факт собственной смерти трудно постичь, но его можно достойно принять как нечто неизбежное.