– Я его и пальцем не тронул, – хрипло сказал Джек. – Ни разу не наказывал с тех пор, как сломал руку. Даже не отшлепал.

– Сейчас это уже не важно, Джек. Главное…

– Нет, это важно! – выкрикнул он и обрушил кулак на барную стойку с такой силой, что пустая вазочка для орешков подпрыгнула. – Это важно! Это чертовски важно!

– Джек, нам необходимо вывезти его отсюда. Он сейчас…

Дэнни вдруг начал беспокойно крутиться у нее на руках. Апатичное, отсутствующее выражение на его лице вдруг сломалось, как трескается слой льда, сковывавший прежде живую материю. Его губы брезгливо скривились, словно он попробовал на вкус что-то очень неприятное. Зрачки расширились. Руки взлетели вверх, будто пытаясь закрыть глаза, потом вновь бессильно упали.

Внезапно он обмер на руках у Уэнди, а потом выгнул спину, заставив ее пошатнуться. И начал кричать: безумный визг вырывался из его горла. Эти звуки, казалось, заполнили собой все пространство, волнами возвращаясь назад, как плач баньши. Впечатление было такое, что визгом исходил не один Дэнни, а сотни ему подобных одновременно.

– Джек! – в ужасе воскликнула Уэнди. – Боже мой, Джек! Что с ним происходит?

Джек сорвался со стула, чувствуя онемение во всей нижней части тела, испуганный, как никогда прежде в своей жизни. В какую же черную дыру заглянул его сын? В какое зловещее гнездо? И кто его там так больно ужалил?

– Дэнни! – взревел он. – Дэнни!

И Дэнни увидел его. Он вырвался из материнских объятий с такой неожиданной и яростной силой, что Уэнди не смогла удержать его. Она качнулась назад и чуть не упала в одну из кабинок.

– Папочка! – закричал он, бросаясь к Джеку с глазами, полными ужаса. – О, папа, папочка! Это была она! Она! Она! О, папочка-а-а!

Он врезался в Джека, и тот тоже едва устоял на ногах. Мальчик сначала вцепился в отца, словно собираясь поколотить его, потом ухватился за брючный ремень и разрыдался ему в рубашку, сквозь ткань которой Джек кожей чувствовал разгоряченное лицо сына и его непрерывно шевелившиеся губы.

Папочка, это была она.

Джек медленно поднял взгляд на Уэнди. Его глаза блестели, как две мелкие серебряные монеты.

– Уэнди? – Его голос звучал негромко, даже вкрадчиво. – Что ты с ним сделала, Уэнди?

Ошеломленная жена уставилась на него, не веря своим ушам, ее лицо побледнело.

– Джек, неужели ты всерьез?..

За окном снова повалил густой снег.

Джек отнес Дэнни, которого по-прежнему сотрясали рыдания и который отказывался оторвать лицо от рубашки отца, на кухню, где передал на руки Уэнди. Она казалась растерянной и обескураженной.

– Джек, я не знаю, о чем он говорит. Пожалуйста, поверь мне!

– Я верю, – отозвался он, хотя в глубине души не мог не признаться, что столь внезапный поворот сюжета доставил ему некоторое удовольствие. Но его вспышка подозрительности в отношении Уэнди была наигранной. Ведь он прекрасно знал, что она скорее обольет себя бензином и чиркнет спичкой, чем обидит Дэнни, не говоря уже о том, чтобы причинить ему боль.

На плите забулькал чайник. Джек бросил в большую керамическую кружку пакетик с заваркой и до половины залил кипятком.

– У тебя ведь есть кулинарный херес, верно? – спросил он Уэнди.

– Что?.. Ах да, конечно. Есть две или три бутылки.

– В каком шкафу?

Она показала, и Джек снял с полки початую бутылку. Отмерив полную чайную ложку хереса, он добавил его в чай, поставил бутылку на место, а потом дополнил кружку до краев молоком. Туда же он насыпал три столовых ложки сахарного песка и тщательно размешал. После чего протянул кружку Дэнни, чьи рыдания постепенно перешли в тихие всхлипы, хотя он продолжал дрожать всем телом, а в его глазах сквозил ужас.

– Хочу, чтобы ты это выпил, док, – сказал Джек. – На вкус оно покажется тебе редкостной гадостью, но зато ты сразу почувствуешь себя лучше. Можешь выпить за папу?

Дэнни с готовностью взял кружку. Отпил немного, скорчил рожицу и вопросительно посмотрел на отца. Джек кивнул, и мальчик сделал еще глоток. Где-то в глубине души Уэнди почувствовала знакомый укол ревности, зная, что сын не стал бы так мучить себя ради нее.

И тут же последовала неприятная, даже тревожная мысль: неужели ей хотелось, чтобы во всем оказался виноват Джек? Неужели ее ревность была так сильна? Такое желание непременно возникло бы у ее матери. Ей вспомнилось одно воскресенье, когда отец повел ее гулять в парк, а она сорвалась с каната на игровой площадке и расцарапала себе обе коленки. И сцена, которую закатила ему мать по возвращении домой: Ты только посмотри, что ты натворил! Почему ты не присматривал за ней как положено? Какой же ты после этого отец?

(Своими бесконечными придирками она довела его до могилы; он развелся с ней, но сделал это слишком поздно.)

Вот и она тоже ни на секунду не позволила себе усомниться в виновности Джека. Ни на мгновение. От подобных мыслей лицо Уэнди слегка зарделось, но при этом она с какой-то безнадежностью поняла, что если бы все повторилось заново, она бы и думала, и поступала точно так же. Частица характера матери засела в ней навсегда, и здесь уж ничего не поделаешь.

– Джек… – начала она, сама не зная, собирается ли извиняться или оправдывать его. И то и другое, как она понимала, было бесполезно.

– Не сейчас! – отрезал он.

Дэнни потребовалось пятнадцать минут, чтобы справиться с половиной содержимого большой кружки, и за это время он заметно успокоился. Дрожь почти полностью унялась.

Джек с очень серьезным видом положил руки на плечи сыну.

– Дэнни, как считаешь, ты теперь можешь в точности рассказать нам, что с тобой произошло? Это крайне важно.

Дэнни перевел взгляд с Джека на Уэнди и обратно. В наступившей ненадолго тишине их положение ощущалось особенно отчетливо: завывание ветра за стенами, наносившего с северо-запада новый снег, поскрипывания и стоны старого отеля, готовившегося встретить еще одну бурю. Словно удар под сердце, Уэнди снова с неожиданной силой ощутила их полнейшую изоляцию.

– Я хочу… рассказать вам обо всем, – сказал Дэнни. – Мне надо было сделать это уже давно.

Он зажал кружку между ладонями, словно ее тепло придавало ему дополнительные силы.

– Почему же не рассказал, сынок? – Джек нежным движением убрал влажную от пота прядь волос, упавшую Дэнни на глаза.

– Потому что дядя Эл нашел для тебя эту работу. И я не мог понять, как тебе может быть здесь хорошо и плохо одновременно. Это стало… – Он поднял взгляд, ища у них помощи, не в состоянии сам подобрать нужное слово.

– Дилеммой? – мягко спросила Уэнди. – Оба варианта казались тебе не слишком подходящими?

– Да, точно, – кивнул он с облегчением.

Уэнди сказала:

– В тот день, когда ты стриг живую изгородь, мы с Дэнни серьезно поговорили в пикапе. Это был день первого большого снегопада. Помнишь?

Джек кивнул. Тот день, когда он подрезал живую изгородь, четко врезался ему в память.

Уэнди вздохнула.

– Но мы тогда не все сказали друг другу. Верно, док?

Дэнни горестно помотал головой.

– О чем же именно вы тогда разговаривали? – спросил Джек. – Не уверен, что мне по душе ситуация, когда мои жена и сын…

– …говорят друг с другом о том, как они тебя любят?

– О чем бы ни шла речь, мне это странно. Я чувствую себя человеком, пришедшим в кино посреди сеанса.

– Мы обсуждали тебя, – спокойно объяснила Уэнди. – И хотя, быть может, не все выразили в словах, оба поняли главное. Ведь я твоя жена, а Дэнни… он вообще очень многое понимает.

Джек молчал.

– Дэнни все сказал правильно. Это место казалось очень подходящим для тебя. Тебе удалось вырваться из-под того давления, которое приносило тебе столько огорчений в Стовингтоне. Ты стал сам себе начальником, и работать тебе предстояло в основном руками, чтобы приберечь мозги – всю свою умственную энергию – для вечернего творчества. А потом… Не могу сказать в точности, с какого момента… Это место стало для тебя неподходящим. Ты начал проводить слишком много времени в подвале, перебирая те старые бумаги, копаясь в забытой истории. И разговаривать во сне…