Но Дэнни продолжал смотреть на шланг и вспомнил об осах.

Валявшийся в восьми шагах от него наконечник шланга спокойно поблескивал на ковре, словно хотел сказать: Не беспокойся. Я – всего лишь шланг, вот и все. Но даже если это еще не все, я не смогу сделать тебе ничего больнее укуса пчелы. Или осы. Какой вред я могу причинить такому хорошему маленькому мальчику, как ты? Разве что жалить… и жалить… и жалить!

Дэнни шагнул вперед. И еще раз. Пересохшее горло сделало его дыхание хрипловатым. Им начала овладевать настоящая паника. Ему уже даже хотелось, чтобы шланг дернулся. Тогда он по крайней мере будет знать наверняка, будет готов. Еще шаг, и он оказался на расстоянии, удобном для нападения. Но ведь шланг не может сам на тебя напасть, уже почти в истерике подумал он. Как может атаковать тебя и ужалить обыкновенный шланг?

Разве что в нем полно ос.

Внутри у Дэнни все заледенело. Он не сводил взгляда с темного отверстия в наконечнике, словно тот гипнотизировал его. Может быть, шланг действительно полон ос, стал для них тайным гнездом, и их коричневые тельца до такой степени переполнены осенним ядом, что он уже не держится внутри и стекает по жалам янтарными каплями?

Внезапно он осознал, что ему надо преодолеть паралич, вызванный ужасом. Что если он сейчас же не заставит свои ноги двигаться, они прирастут к ковру, и он останется стоять здесь, не сводя глаз с центра медного наконечника, как птичка под взглядом змеи, пока его не найдет папа. И что произойдет тогда?

С громким стоном Дэнни все же бросился бежать. Когда он поравнялся со шлангом, какой-то случайный отблеск создал у него полное впечатление, что наконечник сдвинулся с места, повернулся, чтобы напасть, и тогда он высоко подпрыгнул. В состоянии панического ужаса ему показалось, что ноги подбросили его вверх к самому потолку, что он даже скользнул своими жесткими темными волосами по потолочной штукатурке, хотя позже Дэнни понял, что это было совершенно невозможно.

Приземлившись по другую сторону шланга, он побежал, но почти сразу услышал звук устремившегося в погоню врага – сухой шелест медной змеиной головки, скользившей по ворсу ковра, как гремучая змея в сухой траве. Его настигали, а лестница была где-то бесконечно далеко и словно удалялась с каждым шагом.

Папа! – попытался выкрикнуть он, но горло сдавило так, что он не издал ни писка. Он был совсем один. А звук за спиной становился все громче, все тот же сухой шелест извивающегося змеиного тела, быстро скользившего по сухому ворсу ковровой дорожки. Вот змея уже настигла его и взметнулась выше, чтобы укусить за пятку, источая из своей медной пасти чистейший яд.

Дэнни добежал до лестницы и, чтобы не упасть, совершил сумасшедший пируэт, ухватившись за перила. На мгновение ему показалось, что сейчас он неизбежно потеряет равновесие и кувырком покатится вниз по ступеням.

Но потом он успел бросить взгляд назад через плечо.

Шланг не сдвинулся с места. Он остался лежать, как лежал, – одно кольцо размоталось вслед за упавшим наконечником, который равнодушно смотрел в противоположную от Дэнни сторону. Ну что, глупыш? – отругал он себя. Ты все это только вообразил себе, трусишка несчастный, жалкий трус.

Он стоял, вцепившись в перила. Ноги подрагивали от пережитого страха.

(За тобой никто не гнался)

подсказал ему разум, и он ухватился за эту фразу, мысленно повторяя ее.

(никто не гнался, никто не гнался, никто и никогда)

Бояться было совершенно нечего. Да что там! Он мог бы прямо сейчас вернуться и положить наконечник шланга на место. Если бы захотел. То есть он мог, конечно, но решил не делать этого. Потому что… Вдруг шланг за ним все-таки гнался, а потом быстро вернулся, когда понял, что чуть-чуть не успевает… настигнуть его?

Шланг лежал на ковре и всем своим видом словно приглашал попробовать еще раз.

Задыхаясь, Дэнни бросился вниз по ступенькам.

Публичная библиотека Сайдуайндера располагалась в небольшом старом домишке в квартале от центра города. Стены более чем скромного здания были увиты дикой лозой, а вдоль широкой бетонной дорожки, которая вела к входной двери, рядами выстроились сухие стебли – печальные останки летних цветов. На лужайке высилась крупная бронзовая статуя какого-то генерала времен гражданской войны, о котором Джек никогда не слышал, хотя подростком всерьез увлекался этой темой.

Подшивки газет хранились в подвале. Среди них преобладали старые номера местной «Газетт», обанкротившейся в 1963 году, ежедневного листка, выходившего в Эстес-Парке, и боулдерской «Камеры». Денверские издания отсутствовали.

Грустно вздохнув, Джек взялся за просмотр «Камеры».

Когда он дошел до 1965 года, вместо нормальных газетных полос ему предложили кассеты с микрофильмами. («Все благодаря федеральной дотации, – радостно сообщила ему библиотекарша. – Мы надеемся перевести на пленку все с тысяча девятьсот пятьдесят восьмого по шестьдесят четвертый год, когда получим следующий чек, но они пока не торопятся, вы же понимаете? Будьте очень осторожны, хорошо? Впрочем, вижу, что вы умеете обращаться с этим. Позовите меня, если что-то понадобится».)

Линзу единственного аппарата для чтения оказалось совершенно невозможно правильно сфокусировать, и когда сорок пять минут спустя Уэнди положила руку Джеку на плечо, голова у него раскалывалась от острой боли.

– Дэнни гуляет в парке, – сказала она, – но мне не хотелось бы оставлять его на улице слишком долго. Как думаешь, сколько тебе еще понадобится времени?

– Десять минут, – ответил Джек.

Вообще-то он уже проследил окончание увлекательной истории «Оверлука» за годы, прошедшие с убийства мафиозного главаря до воцарения Стюарта Уллмана с его командой. Но ему почему-то не хотелось признаваться Уэнди, что он закончил.

– Чем ты здесь занимался таким таинственным? – спросила она, потрепав его по волосам, но вопрос был шутливым лишь наполовину.

– Просто выяснял некоторые подробности истории «Оверлука», – сказал он.

– С какой-то определенной целью?

– Нет,

(тебе-то что за дело до этого?)

просто из любопытства.

– Нашел что-нибудь интересное?

– Ничего особенного. – Вот теперь ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос не выдал раздражение. Она всегда и во все совала свой нос, донимала расспросами, не давала покоя еще в Стовингтоне, когда Дэнни был совсем младенцем. Куда ты уезжаешь, Джек? Когда вернешься? Сколько у тебя при себе денег? Ты возьмешь нашу машину? А Эл будет вместе с тобой? Сможет тогда хотя бы один из вас остаться трезвым? И так без конца. Ведь это она, простите за выражение, довела его до ручки и вынудила прибегать к выпивке. Конечно, не только она, но и она тоже. Она зудела, зудела и зудела, пока у тебя не появлялось желание врезать ей как следует, чтобы заткнуть рот и остановить

(Куда? Когда? Зачем? А как? А почему?)

бесконечный поток вопросов. От него возникало мучительное ощущение

(головной боли? похмелья?)

головной боли. Этот дурацкий аппарат для чтения с искаженным текстом в линзе! Из-за него так раскалывается башка.

– У тебя все в порядке, Джек? Ты что-то побледнел…

Она попыталась дотронуться до его лба, но он резко уклонился.

– У меня все отлично!

Его злобный взгляд заставил ее отшатнуться. Она выдавила из себя подобие улыбки, но это далось ей с очевидным трудом.

– Что ж… Как скажешь… Я тогда пойду и подожду тебя в парке вместе с Дэнни.

Она повернулась, чтобы уйти. Улыбка растворилась и превратилась в гримасу удивления и обиды.

– Уэнди! – окликнул он ее.

Она оглянулась.

– Что, Джек?

Он встал и подошел к ней.

– Прости меня, детка. Наверное, мне действительно немного не по себе. Этот треклятый аппарат… У него линза неисправна. Очень болит голова. У тебя есть аспирин?