– Ничего, – помотал головой он.

– Где он сейчас? – спросила она. – Где твой папа?

– В подвале. И не думаю, что сегодня он поднимется оттуда.

Она резко встала.

– Тогда жди меня здесь. Я вернусь ровно через пять минут.

На залитой светом люминесцентных ламп кухне было холодно и неуютно. Она подошла к доске, на которой висели разделочные ножи. Сняла самый длинный и острый, завернула в кухонное полотенце и вышла, погасив за собой свет.

Дэнни так и сидел на лестнице, следя глазами за полетом красного резинового мячика. И напевал:

– У нее на самом верху квартира. В доме без лифта и без сортира. Вот и ползи с этажа на этаж. Первый, второй. А когда будет наш?

(…Лу, Лу, иди ко мне, Лу…)

Он оборвал свою песню и прислушался.

(… Прыг-скок ко мне, Лу, дорога-а-а-я…)

Голос звучал в его голове и был таким естественным, таким пугающе близким, что вполне мог быть обрывком его собственных мыслей. Если бы не вкрадчивые, лукавые нотки. Его передразнивали. Ему говорили

(О да, тебе здесь понравится. Только попробуй, и тебе понравится. Попробуй, и тебе здесь понра-а-а-вится…)

Теперь, прислушавшись, он снова ощутил присутствие всех собравшихся здесь духов или призраков, а может, он слышал звучание самого отеля – этого мрачного дома с увеселениями, аттракционами и комедиантами, где каждая интермедия заканчивалась смертью, где оживали даже нарисованные чудовища, где двигались живые изгороди, где маленький серебряный ключик служил лишь для того, чтобы показать грязную сценку. Это было похоже на стоны и вздохи зимнего ветра, играющего под скатами крыши, ветра, который пел навевающую вечный сон колыбельную. Туристы, приезжавшие сюда летом, никогда не слышали его. Он был подобен сонному жужжанию летних ос в земляном гнезде, смертоносных и уже начинавших просыпаться. Они могли взлетать на десять тысяч футов вверх.

(Что общего у ворона и письменного стола? Чем выше, тем их меньше, само собой! Выпейте еще чашечку чая!)

Это был звук чего-то живого, но не голос и не дыхание. Человек философского склада, вероятно, предположил бы, что такие звуки издают наши души. Бабушка Дика Холлорана, выросшая в южных краях на рубеже столетий, назвала бы это загробными звуками. А исследователь сверхъестественных явлений придумал бы более сложное название – экстрасенсорное эхо или психокинез. Но для Дэнни так звучал сам отель, старый монстр, чьи скрипы становились все ближе, чьи коридоры протянулись не только в пространстве, но и во времени, уводя в далекое прошлое, где теснились голодные тени, неприкаянные призраки гостей, которых нелегко было заставить утихомириться.

В темном бальном зале часы пробили половину восьмого одним мелодичным ударом.

Тут послышался хриплый пьяный голос:

– Маски долой, и давайте трахаться!

Уэнди замерла в середине вестибюля.

Она посмотрела на Дэнни, который сидел на лестнице, перебрасывая мячик из руки в руку, и спросила:

– Ты ничего сейчас не слышал?

Но Дэнни лишь посмотрел на нее и продолжил кидать мячик.

Этой ночью они почти не спали, хотя улеглись вместе и надежно заперли дверь.

Лежа в темноте с открытыми глазами, Дэнни думал:

(Он хочет стать одним из них и жить вечно. Вот чего он хочет.)

Уэнди размышляла:

(Если потребуется, уведу его выше в горы. Лучше уж погибнуть там.)

Завернутый в полотенце мясницкий нож она положила под кровать, чтобы он все время был у нее под рукой. Они то забывались неглубоким сном, то вновь просыпались. Стены отеля поскрипывали. Снаружи с небес вновь обрушился на землю тяжелый снегопад.

(!!!Бойлер чертов бойлер!!!)

Мысль внезапно высветилась в сознании Джека Торранса ослепительно красным предупреждением. А вслед за ней вновь зазвучал голос Уотсона:

(Если забудешь, оно начнет ползти и ползти вверх, и как-нибудь ты вместе со всей семейкой проснешься на треклятой луне… По документам котел должен выдерживать все двести пятьдесят. Но теперь он точно взорвется гораздо раньше. Ты меня силком не заставишь спуститься сюда и встать рядом с этой бочкой, если стрелка встанет даже на ста восьмидесяти.)

Он провел внизу всю ночь, роясь в коробках со старыми записями, охваченный лихорадочным чувством, что время уходит и ему нужно торопиться. Ведь он так и не нашел некое важное связующее звено, факт, который сделает картину полной и ясной. Его пальцы покрылись слоем желтой грязи от возни с замшелыми бумагами. И поиски так увлекли его, что он ни разу не проверил бойлер. В последний раз он спустил пар около шести часов вечера, когда пришел сюда. А сейчас уже было…

Он посмотрел на часы и вскочил, опрокинув пачку архивных счетов.

Боже милосердный! Без четверти пять утра.

У него за спиной продолжала горячо полыхать топка. А из помещения бойлерной доносились стоны и свисты котла.

Джек бросился туда. За последний месяц его лицо заметно осунулось и заросло щетиной, под глазами пролегли глубокие тени, что придавало ему сходство с изможденным узником концлагеря.

Стрелка манометра бойлера поднялась до 210. Джеку даже казалось, что он видит, как выгибаются под смертоносным давлением покрытые заплатами стенки котла.

(Оно ползет вверх… Ты меня силком не заставишь спуститься сюда и встать рядом с этой бочкой, если стрелка встанет даже на ста восьмидесяти…)

Но внезапно в нем заговорил совершенно спокойный и рассудительный внутренний голос.

(Оставь все как есть. Пойди забери Уэнди и Дэнни, а потом выметайтесь отсюда подобру-поздорову. И пусть себе взлетит на воздух.)

Он отчетливо представлял этот взрыв. Двойной раскат грома, который вырвет из этого места сначала сердце, а потом и душу. Первым разлетится на части бойлер в оранжево-фиолетовой вспышке, осыпав весь подвал дождем из раскаленной горящей шрапнели. Воображение рисовало ему, как красные осколки металла мечутся от стены к стене и от пола до потолка странными бильярдными шарами, со смертоносным свистом разрезая воздух. Некоторые из них, конечно же, попадут в помещение за каменной аркой, и огонь легко охватит старые бумаги, которые заполыхают жарким адским пламенем. Будут уничтожены все секреты, сгорят все доказательства, и ни одна живая душа уже никогда не сможет проникнуть в тайну отеля. Следом взорвется газ, взметнувшись фонтаном огня и превратив всю центральную часть отеля в гигантскую решетку для барбекю. А потом пожар охватит лестницы, коридоры, потолки и номера, как в последних кадрах фильма о Франкенштейне, когда сгорает дотла замок. Пламя легко перекинется на западное и восточное крыло, пробежав по сине-черной ковровой дорожке последним припозднившимся гостем. Обои почернеют и свернутся. Никакой системы пожаротушения в «Оверлуке» нет. Есть лишь старые огнетушители, которыми некому будет воспользоваться. И ни одна пожарная бригада в мире не сможет приехать сюда раньше конца марта. Гори, детка, гори! Через двенадцать часов здесь не останется ничего, кроме обугленных стен.

Стрелка на приборе поднялась до отметки 212. Котел кряхтел и постанывал, как глубокая старуха, пытающаяся выбраться из постели. Шипящие струйки пара начали пробиваться по краям давних заплаток; припой плавился и превращался в мелкие бусинки.

Но он ничего не видел и не слышал. Джек стоял, положив руку на клапан, который мог сбросить давление, предотвратив взрыв, и его глаза сияли сумасшедшим огнем, как два сапфира в глубоких оправах глазниц.

(Это мой последний шанс.)

Единственным, что еще оставалось у них, были полисы страхования жизни, которые они с Уэнди завели вместе летом между первым и вторым годами, проведенными в Стовингтоне. Сорок тысяч долларов в случае внезапной смерти, а при гибели в железнодорожной катастрофе, при крушении самолета или при пожаре выплата удваивалась. Сектор «Приз»! Умри, и семья получит приличные деньги.