Там стоял Дэнни с совершенно пустыми глазами и сосал большой палец. Отметины на его горле четко виднелись в ярком свете электрических бра.

– Дэнни! – взвизгнула она.

Звук ее голоса вывел Джека из паралича, и они оба бросились вверх, туда, где стоял их сын. Уэнди упала перед ним на колени и обвила руками. Дэнни покорно дал себя обнять, но сам не обнял ее. Уэнди словно прижала к себе обитую тряпками палку, и приторный вкус ужаса вдруг наполнил ее рот. Мальчик продолжал сосать палец и смотреть куда-то в пространство за спинами родителей.

– Дэнни, что с тобой произошло? – спросил Джек. Он протянул руку, чтобы дотронуться до припухлости на шее мальчика. – Кто сделал это с…

– Не смей даже пальцем прикасаться к нему! – прошипела Уэнди.

Она подхватила Дэнни на руки и уже преодолела половину пролета, прежде чем растерянный Джек сумел подняться с колен.

– Что? Уэнди, о чем, черт побери, ты толку…

– Не смей прикасаться к нему! Я убью тебя, если ты еще раз хотя бы дотронешься до него!

– Уэнди, но…

– Ты – ублюдок!

Она снова повернулась и сбежала по ступенькам на второй этаж. Голова Дэнни безвольно тряслась в такт ее шагам. Большой палец был надежно погружен в рот. Глаза походили на два покрытых мыльной пеной окна. На лестничной площадке Уэнди повернула направо. Джек слышал, как она дошла до их квартиры. Потом громко захлопнулась дверь большой спальни. Встала на место задвижка, повернулся замок. Короткая пауза. И едва слышные, приглушенные звуки ее утешений.

Он сам не знал, сколько простоял в полнейшем оцепенении от всего того, что успело произойти за столь краткий промежуток времени. Он еще не окончательно стряхнул себя кошмарный сон, и потому все вокруг воспринималось им в несколько искаженном виде. Он словно принял небольшую дозу мескалина. Быть может, он действительно причинил Дэнни боль, как восприняла это Уэнди? Пытался задушить собственного сына, выполняя наказ покойника-папочки? Нет. Он никогда не причинил бы Дэнни вред.

(Он упал с лестницы, доктор.)

То есть он никогда больше не причинил бы Дэнни вред.

(Откуда я мог знать, что дымовая шашка окажется бракованной?)

Он ни разу в жизни не совершал дурных поступков, если был трезв.

(Вот только чуть не убил Джорджа Хэтфилда.)

– Нет! – выкрикнул он в темноту. А потом стал лупить себя кулаками по бедрам, снова и снова, снова и снова.

Уэнди сидела в глубоком мягком кресле у окна, держа Дэнни на коленях, обнимая его и бормоча обычные в таких случаях бессмысленные слова, которые никогда не вспомнишь потом, вне зависимости от того, чем все закончится. Он свернулся в ее объятиях, не противясь им, но как будто и не особенно радуясь, похожий на вырезанную из бумаги фигурку, никак не отреагировавшую, когда откуда-то из коридора донесся громкий крик Джека: «Нет!»

Растерянность немного отступила, но на смену ей пришло другое чувство. Панический страх.

Это сделал Джек. Никаких сомнений она не испытывала. Его попытки отрицать содеянное ничего для нее не значили. Ей казалось вполне вероятным, что в своем кошмарном сне Джек мог попытаться задушить Дэнни с такой же легкостью, с какой разнес на куски радиопередатчик. С ним снова случился срыв. Да, но что теперь делать ей? Не могла же она навсегда запереться от него в этой комнате? Им элементарно нужно будет что-то есть.

Впрочем, перед ней стоял всего один по-настоящему серьезный вопрос, и в ее сознании он был задан хладнокровно и прагматично, как звучит материнский голос, спокойный и бесстрастный, поскольку речь шла не о них с сыном, а о Джеке. Самосохранение полностью уходило на второй план на фоне стремления к безопасности сына, а вопрос звучал так:

(Насколько реальную угрозу представляет Джек?)

Он отрицал, что сделал это. Был, казалось, искренне потрясен при виде синяков и отрешенности Дэнни. И если синяки все-таки были делом его рук, то ответственность за них несла какая-то иная его ипостась. Тот факт, что он совершил все это в глубоком сне, казался ей сейчас в каком-то извращенном, вывернутом наизнанку смысле даже обнадеживающим. Оставалась ли возможность довериться ему и попросить срочно вывезти их отсюда? Доставить вниз, к людям. А потом…

Но она даже не стала загадывать, что будет дальше, если они живыми и невредимыми доберутся до приемной доктора Эдмондса в Сайдуайндере. В этом не было никакого смысла. Для размышлений ей вполне хватало той кризисной ситуации, в которой они оказались сейчас.

Она продолжала что-то мурлыкать на ухо Дэнни, укачивая его на груди. Ее пальцы, касаясь его плеч, почувствовали, что футболка на нем влажная, но они передали эту информацию мозгу как не имеющую особого значения. Если бы связь осязания с сознанием оказалась более полной, она бы непременно вспомнила, что руки Джека, когда он прижимался к ней в кабинете и плакал у нее на плече, были совершенно сухими. А это могло заставить ее задуматься. Но голова Уэнди по-прежнему была занята совершенно другим. Ей предстояло принять решение: обращаться к Джеку или нет.

Хотя тут и решать было особенно нечего. В одиночку она не могла сделать ничего. Ее лишили даже возможности спуститься с Дэнни в кабинет и вызвать помощь по рации. Мальчик пережил невероятный шок. Его в экстренном порядке необходимо эвакуировать отсюда, чтобы избежать дальнейших повреждений, которые будут носить необратимый характер. Пока она даже мысли не допускала, что такие повреждения могли быть уже нанесены.

И все же она мучительно обдумывала ситуацию в поисках альтернативы. Уж очень ей не хотелось, чтобы Дэнни вновь оказался в пределах досягаемости Джека. Она уже корила себя за одно необдуманное решение, принятое вопреки собственному желанию (и желанию Дэнни), когда согласилась остаться на зиму в снежном плену… Ради Джека. А ведь была и еще одна ошибка, представлявшаяся теперь непростительной: ее отказ от идеи развода с мужем. Вот почему сейчас ее воля оказалась почти парализованной страхом, что она снова ошибется и на этот раз жалеть придется каждую минуту каждого дня, отведенного ей до конца жизни.

В отеле не было огнестрельного оружия, но в кухне висели ножи, вот только путь к ним преграждал Джек.

В отчаянных попытках найти выход из положения Уэнди попросту не могла оценить горькую иронию ситуации: еще час назад она мирно спала в полной уверенности, что все идет хорошо, а скоро станет еще лучше. Теперь она была готова всадить в своего мужа нож, если ему вздумается угрожать ей и ее сыну.

Наконец она поднялась из кресла с Дэнни на руках. Колени ее слегка подгибались. Но другого пути не существовало. Ей предстояло исходить из того, что Джек, когда бодрствовал, оставался существом разумным, готовым помочь ей доставить Дэнни в Сайдуайндер к доктору Эдмондсу. И если Джек попытается сделать нечто иное, то да поможет Бог ему самому!

Она подошла к двери и отперла засов. Прижав Дэнни к плечу, открыла дверь и выбралась в коридор.

– Джек? – позвала она, заметно нервничая. Ее зов остался без ответа.

С нарастающей опаской Уэнди вышла на лестничную площадку, но Джека там не было. И пока она стояла у края лестницы, размышляя, что предпринять дальше, снизу донеслось пение – громкое, злое, горькое:

Звук его голоса испугал ее гораздо сильнее, чем молчание. Но альтернативы не было. Она начала медленно спускаться по ступеням.

Джек стоял рядом с лестницей, вслушиваясь в нежные слова утешения, приглушенно доносившиеся сквозь двери квартиры, и постепенно его растерянность стала уступать место озлобленности. Ничто в этом мире не менялось. По крайней мере в восприятии Уэнди. Он мог пробыть в завязке еще лет двадцать – и все равно, приходя домой по вечерам, видел бы (ощущал бы), как чуть заметно раздуваются ее ноздри, когда она пытается уловить в его дыхании неземные ароматы виски или джина. Она неизменно ожидала худшего и готова была свалить на него вину за все. Даже если бы они с Дэнни попали в аварию, столкнувшись с машиной, которой управлял вдрабадан пьяный слепой водитель, сраженный сердечным приступом, она все равно бросила бы на него, Джека, молчаливый укоризненный взгляд и отвернулась.