А какое у нее было лицо, когда она уносила Дэнни в спальню! Сейчас оно живо встало перед ним, и он ощутил жгучее желание кулаком стереть с него это выражение праведного гнева.

Будь оно все проклято! Какое право она имела так к нему относиться?

Да, быть может, имела, но в далеком прошлом, когда он действительно сильно пил и совершал ужасные поступки. Сломать руку Дэнни – что могло быть отвратительнее? Но если мужчина меняется в лучшую сторону, разве не заслуживает он, чтобы его усилия рано или поздно оценили по достоинству? И ежели он не получает должной похвалы, то, быть может, ему лучше снова удариться во все тяжкие? Например, если тупоголовый папаша постоянно обвиняет свою дочь-девственницу в том, что она спит со всеми парнями в школе, не захочется ли ей (рано или поздно) сделать свою репутацию хотя бы отчасти заслуженной? И если жена по секрету – хотя какой уж тут секрет? – продолжает считать своего трезвенника-мужа горьким пьяницей…

Он спустился на площадку второго этажа и ненадолго там задержался. Достав из заднего кармана платок, вытер им губы, обдумывая возможность пойти в квартиру и начать стучаться в дверь спальни, требуя, чтобы его впустили к собственному сыну. Какое право имела Уэнди вести себя с ним так высокомерно? Никакого, мать ее…

Впрочем, настанет момент, когда ей придется вылезти наружу, если только она не решила посадить себя с сыном на радикально суровую диету. При этой мысли кривая усмешка исказила его губы. Она придет к нему сама. Дайте только срок.

Он спустился на первый этаж, немного постоял у стойки, а потом двинулся вправо. Войдя в зал ресторана, замер в шаге от дверей. На него, отсвечивая прозрачными полиэтиленовыми чехлами, смотрели покрытые белоснежными скатертями столы. Здесь сейчас было пусто, но

(Ужин будет подан к 20.00

Снятие масок и начало танцев – в полночь)

И Джек пошел между столами, забыв на время о сидевших наверху жене и сыне, о кошмарном сне, о разбитом передатчике, о синяках. Он то и дело проводил пальцем по скользкой поверхности пластика, стараясь вообразить себе, что творилось здесь той душной августовской ночью 1945 года, когда в войне была одержана победа, а будущее лежало впереди во всем многообразии и новизне, как страна, где сбываются любые мечты. Яркие разноцветные японские фонарики украшали полукругом подъезд к террасе, и желто-золотой свет лился из всех окон, которые теперь покрывал слой снега. Джентльмены и леди в карнавальных костюмах – здесь и сиятельная принцесса, и ее кавалер в ботфортах, – блеск драгоценностей и блеск остроумия, танцы, льющееся рекой спиртное: сначала вино, потом коктейли, а затем, вероятно, убойная смесь виски с пивом. Гул разговоров делался все громче, пока от дирижерского пульта оркестра не раздался веселый возглас: «Маски прочь! Маски долой!»

(И Красная смерть властвовала…)

Он обнаружил, что стоит в дальнем конце ресторана, прямо перед дверцами «Колорадо-холла», где в ту ночь 1945 года вся выпивка была для гостей бесплатной.

(В нашем баре пей вволю, дружище. Все напитки за счет заведения.)

Раздвинув дверцы, Джек вошел в иссеченное глубокими ломаными тенями помещение бара. И произошло нечто очень странное. Он уже бывал в баре раньше, проверяя инвентарный список, оставленный Уллманом, и знал, что здесь искать нечего. Полки были совершенно пусты. Но сейчас при скудном свете, пробивавшемся из ресторана (который сам по себе не был слишком ярок из-за застившего окна снега), ему вдруг показалось, что он видит ряды бутылок, смутно поблескивавших позади стойки. Сифоны с содовой. А из трех отполированных кранов медленно капало пиво. Да, он даже как будто чувствовал пивной запах – влажное ферментированное дрожжевое амбре, так похожее на облако, окутывавшее лицо его отца, когда тот возвращался домой после работы.

С расширившимися от удивления глазами он нащупал на стене выключатель, и бар интимно подсветился кругами двадцативаттных лампочек, вставленных в старые колеса от конных повозок, которые приспособили под люстры.

Разумеется, полки оказались пустыми. На них даже не успела скопиться пыль. Отверстия кранов были совершенно сухи, как и хромированные сливные решетки под ними. Слева и справа протянулись отделанные бархатом кабинки, призванные создать максимальный уют для желавших уединиться парочек. Прямо перед Джеком на красном ковре стояли по периметру подковообразной барной стойки сорок высоких стульев. Каждый стул был обтянут натуральной кожей с выжженным тавром, какими клеймили крупный рогатый скот: «Стадо Х», «Бар Ди Бар» (очень к месту), «Бешеный В», «Ленивая Б».

Слегка тряхнув головой, Джек подошел ближе. Это было в какой-то степени похоже на тот случай на игровой площадке… Впрочем, вспоминать о нем сейчас не особенно хотелось, да и не имело смысла. Он мог поклясться, что действительно только что видел бутылки, хотя и смутно, как видишь очертания мебели в комнате с задернутыми шторами. Легкие отблески бутылочного стекла. Единственным, что не пропало, был запах пива, но Джек прекрасно знал, что с годами он попросту въедается в дерево барных стоек и никакими чистящими средствами его уже не вывести. Однако здесь запах казался особенно острым… почти свежим.

Джек уселся на стул и уперся локтями в кожаный край стойки. Слева от него стояла вазочка для жареного арахиса – само собой, пустая. Первый бар, в который он зашел за девятнадцать месяцев, и в этой треклятой дыре не могли налить ни капли. Вот уж повезло. И все равно его захлестнула мощная волна горькой ностальгии, и бессознательное, чисто физиологическое желание выпить стало ощущаться где-то в области желудка, постепенно поднимаясь к горлу, рту, носу, по мере продвижения щекоча и раздражая рецепторы, заставляя их буквально взывать о чем-то жидком, крепком и хорошо охлажденном.

С совершенно безумной, иррациональной вспышкой надежды Джек вновь посмотрел на полки, но они, как и прежде, были пусты. Он скривился в усмешке, полной тоски и разочарования. Его пальцы, медленно сжавшись в кулаки, оставили чуть заметные царапины на мягкой коже стойки.

– Привет, Ллойд, – сказал он. – Вижу, сегодня у тебя немноголюдно.

Ллойд охотно подтвердил это наблюдение. Ллойд спросил, что он будет пить.

– Ты не представляешь, как я рад, что ты задал этот вопрос, – оживился Джек. – Очень рад. Потому что у меня в кармане лежит двадцатка и две десятки, которые я хотел бы потратить, но уже думал, что придется дожидаться апреля. Здесь во всей округе нет ни одного супермаркета, поверишь ли? Ни одного. А я-то считал, что супермаркеты есть уже даже на луне, будь она трижды неладна!

Ллойд понимал его чувства.

– Так вот что я тебе скажу, – продолжал Джек. – Организуй-ка мне двадцать мартини. Ровно двадцать – и ни одним меньше. Плачу наличными. По одному за каждый месяц воздержания и еще один для затравки. Ты же можешь для меня это сделать? Не слишком занят?

Ллойд заверил, что не занят сейчас вообще ничем.

– Наш человек! И построй мне этих «марсиан» в шеренгу вдоль стойки, а я буду заглатывать их одного за другим. Таково уж бремя белого человека, друг мой Ллойд.

Бармен отвернулся, чтобы взяться за работу. Джек полез в карман за деньгами, но вместо них вытащил пузырек с экседрином. Его зажим для банкнот лежал в ящике стола в спальне, в которой заперлась прошмандовка-жена. Очень мило с твоей стороны, Уэнди, сучье ты вымя!

– Знаешь, я вдруг обнаружил, что у меня сейчас нет при себе налички, – сказал Джек. – Мне здесь доверят выпивку в кредит, как думаешь, Ллойд?

Ллойд считал, что с кредитом проблем не возникнет.

– Это просто прекрасно. Ты мне нравишься, Ллойд. Ты всегда был первым номером в своем деле. Лучший чертов бармен от Барре до Портленда в штате Мэн. Или даже до Портленда в Орегоне, если на то пошло.

Ллойд поблагодарил его за столь лестную оценку.

Джек отвинтил крышку с пузырька, вытряхнул две таблетки на ладонь и отправил их в рот. Знакомый манящий кисловатый вкус, который так ему нравился.