Он сам толком не понимал, почему сейчас стал уделять этому так много внимания, но зато сегодня у него появился лишний повод самому отправиться за небольшой партией овощей, поскольку по дороге он мог подняться в небольшую контору, расположенную над баром и грилем «Фрэнкс». Теперь там сидел юрист (зубной врач, занимавший помещение еще год назад, по всей видимости, обанкротился) – молодой чернокожий по фамилии Макайвер. Вот Холлоран к нему и зашел. Сказал, что хочет составить завещание. Может мистер Макайвер ему помочь? «Да», – ответил Макайвер, но спросил, когда ему нужен такой документ. «Вчера». И Холлоран расхохотался. «Насколько сложными будут условия завещания?» – поинтересовался Макайвер. Да какие там сложности! У него имелся «кадиллак», счет в банке – примерно девять тысяч долларов, – какая-то мелочь на чековой книжке и шкаф с одеждой. Он хотел, чтобы все это досталось его сестре. «А если сестра скончается раньше вас?» – поинтересовался Макайвер. «Не имеет значения, – ответил Холлоран. – Если такое, не дай Бог, случится, я приду к вам и перепишу завещание, только и всего». В итоге нужная бумага была составлена, подписана и заверена меньше чем за три часа – просто рекорд для крючкотвора, – а теперь лежала в нагрудном кармане Холлорана в плотном синем конверте, на котором готическим шрифтом было выведено слово «ЗАВЕЩАНИЕ».

Он сам не мог внятно объяснить, почему выбрал именно этот теплый солнечный день, чтобы заняться делом, которое откладывал уже не первый год, но какой-то импульс подтолкнул его, и он подчинился. Он привык доверять своим инстинктам.

Город остался далеко позади, и Холлоран разогнал свою машину до шестидесяти, что было превышением скоростного лимита. Держась в крайнем левом ряду, он обгонял почти весь транспортный поток, двигавшийся в сторону Питерсберга. По опыту он прекрасно знал, что его лимузин будет отлично держать дорогу и на девяноста, и на ста двадцати и даже не скрипнет. Но дни увлечения гонкой остались позади. Теперь мысль о том, чтобы выжать сто двадцать на самом прямом участке шоссе, только пугала его. Да, он действительно постарел.

(Господи, как же сильно несет апельсинами! Быть может, он недоглядел и купил перезрелые?)

Насекомые бились в лобовое стекло. Он включил радио, настроенное на станцию в Майами, передававшую джазовую музыку, и салон наполнил голос Эла Грина:

Он открыл окно, выбросил окурок, а потом опустил стекло совсем низко, чтобы избавиться от запаха апельсинов. Постукивая пальцами по рулю, чуть слышно принялся подпевать. С зеркала заднего вида свисал, покачиваясь, медальон Святого Христофора.

Но запах апельсинов внезапно усилился, и Холлоран понял, что сейчас произойдет нечто непредвиденное. Что-то неотвратимое надвигалось на него. В зеркале он мог видеть собственные глаза – округлившиеся и удивленные. А затем это пришло. Удар огромной силы, от которого исчезло все вокруг: и музыка, и дорога, и его собственное ощущение себя самого как отдельного и уникального человеческого существа. Чувство было такое, словно кто-то приставил к его голове невидимый пистолет и выпустил в висок вопль 45-го калибра.

(!!!О ДИК О ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПРИЕЗЖАЙ!!!)

Как раз в этот момент его лимузин поравнялся с универсалом «пинто», которым управлял белый мужчина в спецовке рабочего. Тот заметил, как «кадиллак» начало понемногу сносить в его ряд, и нажал клаксон. Но лимузин продолжало тянуть вправо, и рабочий успел бросить взгляд на водителя и увидеть крупного негра, сидевшего за рулем совершенно прямо, с глазами, устремленными куда-то вверх. Позже он рассказывал жене, что на голове ниггера была обычная прическа в стиле афро, как у них принято, но впечатление было такое, словно у этого черномазого каждый волосок встал дыбом. Рабочий подумал сначала, что у старикана случился сердечный приступ.

Он резко ударил по тормозам и пропустил «кадиллак» вперед. По счастью, прямо за ним в тот момент никого не было. Лимузин подрезал его, и рабочий, оторопев от ужаса, мог только наблюдать, как выполненные в форме ракет задние сигнальные фонари старого «кадиллака» на какой-то дюйм разошлись с его капотом.

Тогда работяга сам перестроился влево, продолжая сигналить и орать на водителя лимузина, который бесконтрольно петлял теперь по правому ряду. От злости он предложил шоферу «кадиллака» сначала вступить в половой контакт с самим собой, а потом заняться оральным сексом с различными представителями животного мира. Затем поделился собственными политическими взглядами и заявил, что всем черномазым давно пора убираться на тот континент, с которого они явились. Следом он добрался до религии и высказал предположение, где именно окажется душа водителя лимузина в загробной жизни. Закончил он утверждением, что встречал маму владельца «кадиллака» в одном из борделей Нового Орлеана.

Когда же он умчался вперед и оказался вне опасности, то понял, что наделал себе в штаны от страха.

В голове Холлорана продолжало пульсировать

(ПРИЕЗЖАЙ ДИК УМОЛЯЮ ДИК ПРИЕЗЖАЙ)

но потом звуки стали постепенно утихать, как пропадает сигнал радиостанции, когда выезжаешь из зоны действия ее передатчика. Внезапно Холлоран понял, что его машина мчится по обочине шоссе на скорости более пятидесяти миль в час. Он резко крутанул руль влево и почувствовал, как хвост машины занесло, прежде чем все четыре ее колеса вновь оказались на асфальте.

Впереди показалась закусочная «Эй/Дабл-Ю рутбир». Холлоран включил поворотник и съехал к ней. Его сердце болезненно колотилось в груди. Лицо посерело. Он припарковался, вытащил носовой платок и промокнул им пот со лба.

(Боже милостивый!)

– Чем я могу вам помочь?

Голос заставил его вздрогнуть всем телом, хотя принадлежал он, конечно же, не Богу, а симпатичной молодой официантке, которая подошла к открытому окну машины с блокнотиком для заказов.

– Детка, мне рутбир с мороженым. Две ложки ванили, хорошо?

– Конечно, сэр. – И она отошла, изящно покачивая бедрами под красной нейлоновой форменной юбочкой.

Холлоран откинулся на кожаный подголовник сиденья и закрыл глаза. Он больше ничего не слышал. Последние отзвуки замолкли у него в голове, пока он ставил машину на стоянку и делал заказ. Осталась только мучительная головная боль, словно его мозг прокрутили в стиральной машине, а потом повесили сушиться на ветру. Такая же боль преследовала его после того, как он позволил мальчику по имени Дэнни испытать на нем мощь сияния перед отелем Уллмана.

Но сегодня все оказалось намного сильнее. Тогда мальчишка лишь играл с ним. Сейчас это был панический ужас, каждое слово визжало в голове.

Холлоран посмотрел на свои руки. Несмотря на то что на них падали лучи жаркого солнца, они покрылись гусиной кожей. Он сам сказал мальчугану позвать его, если понадобится помощь, – это ему хорошо запомнилось. И вот до него донесся зов.

Внезапно он понял, что изначально совершил огромную ошибку, оставив там мальчика, обладавшего такой способностью сиять. Проблемы были неизбежны – и, вероятно, очень велики.

Он повернул ключ в замке зажигания, включил заднюю передачу и так резко вывел машину обратно на шоссе, что запахло паленой резиной. Официантка, появившаяся в дверях закусочной с подносом в руках, увидела лишь удалявшийся автомобиль.

– Да что там у вас, пожар, что ли? – выкрикнула она вслед, но Холлоран ее уже не слышал.

Управляющего звали Куимз, и когда появился Холлоран, он как раз говорил по телефону со своим букмекером. Он хотел сделать ставку на первую призовую четверку в Рокэвэй. Нет, никаких экспрессов, никаких киньел, никаких перфект, никаких футур. Старая добрая четверка первых – по шесть сотен на нос. И еще на «Джетс» в воскресенье. Что значит, «Джетс» играют против «Биллз»? Он прекрасно знает, с кем они играют. Пятьсот баксов на победу с разницей в семь очков. Когда Куимз с совершенно изможденным видом положил трубку, Холлоран понял наконец, как мог человек, который зарабатывал пятьдесят штук в год, управляя крупным курортным отелем, ходить в лоснящихся от старости костюмах. Куимз посмотрел на Холлорана покрасневшими от злоупотребления виски глазами.