— Ну, если уж рассуждать с точки зрения науки, Любава Прокопьевна, то все мы внутри совершенно другие, чем снаружи. Снаружи у нас кожа да румянец, а копни чуть глубже — там сплошные внутренние органы: печень, сердце, почки да селезёнка в ливере плавают. Зрелище, прямо скажем, на любителя.
Любава секунду смотрела на меня, переваривая этот медицинский цинизм, а потом её губы дрогнули, и она совершенно искренне рассмеялась!
— Ох, вы опять шутите, господин Ярославский! С вами невозможно говорить о серьёзных вещах! — покачала она головой, но напряжение с её плеч как рукой сняло.
— Зато смех продлевает жизнь и улучшает аппетит, — подмигнул я ей, пододвигая ближе блюдо с дымящейся выпечкой и чашку. — В любом случае, от нашего фирменного утреннего кофе — бодрящего и заряжающего энергией на весь день — вы просто не имеете права отказаться! И пирожками домашними не побрезгуйте, Матрёшка от всей души старалась.
— Ни за что не откажусь! Пахнет так восхитительно, что у меня ещё на лестнице голова закружилась, — улыбнулась аристократка.
И мы с ней преспокойно уселись завтракать прямо за моим тактическим столом.
Пусть утренний рацион из крепкого кофе с пирожками с рисом и яйцом едва ли тянул на изысканный приём в ресторане «Мясной Инквизитор», однако, как говаривали в моей прошлой жизни, главное за столом — не меню, а хорошая компания! А наблюдать за тем, с каким аппетитом утончённая боярская дочка уплетает за обе щеки простую стряпню моей горничной, даже забыв про светское жеманство, было чертовски приятно.
Покончив с первым пирожком и промокнув губы бумажной салфеткой, Любава сделала глоток кофе и, словно бы невзначай, глядя в свою чашку, поинтересовалась:
— Скажите, Елисей Святославович… А есть ли какие-нибудь новости про Ефросинью Степановну Преображенскую? Как она себя чувствует после той страшной истории на Великой Ордалии? В Академии её с тех пор никто не видел.
Я мысленно усмехнулся. Ага, вот мы и подобрались к истинной причине утреннего посещения!
Глава 14
— У Фроси всё постепенно налаживается, слава Богам, — спокойно ответил я, отпивая кофе. — Мы с ней на днях созванивались. Она рассказала, что с помощью юристов и Тайной канцелярии наконец-то разобралась со всеми дальними родственничками-стервятниками, которые пытались под шумок наложить лапу на родовое наследство. Сейчас она официально вступает в права собственности как единственная наследница княжеского рода. Нашла себе толкового управляющего из старой гвардии, который будет помогать ей вести финансовые дела корпорации, пока она доучивается. В общем, девчонка молодец. Выдержала все удары и входит в курс дела.
За то время, пока выдавал эту справку, я краем глаза наблюдал за точёным личиком своей гостьи.
И это было то ещё представление! Стоило только упомянуть, что мы с княжной Преображенской регулярно созваниваемся и что называю её просто «Фросей», как носик Любавы чуть заметно сморщился, а губы сжались так, словно она вместо сладкого кофе откусила половинку кислого лимона!
Ну всё понятно. Спросила она вовсе не из праздного сочувствия к однокурснице. Судя по всему, гордая Шумилова в глубине души очень надеялась услышать, что после спасения на Арене наши пути с Ефросиньей разошлись и мы больше не общаемся. А тут такой облом!
Что ж, извини, душа моя, но врать и юлить я не собирался — по крайней мере, ответил честно и правдиво, как на духу. Зачем врать в таких делах, если всё со временем может всплыть и покажет меня с дурной стороны?
Любава взяла себя в руки, тряхнула головой и поставила чашку на блюдце. Пальцы чуть дрогнули, когда клали ложечку, и та возмущённо звякнула.
— Я очень рада за Ефросинью Степановну. Ей пришлось несладко, –произнесла она и посмотрела на золотые часики на запястье. — Ох, время-то уже поджимает, скоро первая пара начнётся… Ну что же, Елисей Святославович, может, тогда проводите меня до машины?
Она поднялась из кресла и чуть склонила голову набок, стрельнула в меня васильковыми глазами:
— Если уж я заехала к вам с повинной, то в качестве извинения и знака примирения позвольте доставить вас в Императорскую Академию с ветерком!
— А вот от такого шикарного предложения точно не откажусь! — поднялся я следом. — В самом деле, почему бы и не прокатиться в компании прекрасной дамы?
Правда, романтика романтикой, а технику безопасности после вчерашнего дня никто не отменял. Поэтому, когда мы спустились во двор к её припаркованному у крыльца алому спорткару, я первым делом подозвал Гордея.
— Командир, распорядись, чтобы за нами до самых ворот Академии шла машина прикрытия. Двое бойцов в полной боевой готовности, глаз с бампера не спускать и держать дистанцию десять метров.
— Будет исполнено, Ваша Милость!
Любава, уже открывшая дверцу со стороны водителя, удивлённо уставилась на меня поверх крыши автомобиля:
— Вы даже на занятия теперь ездите с вооружённым конвоем, Елисей?
— Поверьте, Любава Прокопьевна, на то есть свои весьма веские причины, — ответил я, обходя машину и усаживаясь в низкое кресло пассажира. — Время сейчас неспокойное, шакалов по кустам много развелось, так что без охраны за периметр нам лучше не выходить. Но ехать я вполне могу и в вашей машине! Тем более что я прекрасно помню, как лихо вы умеете водить!
Девушка в ответ только польщённо усмехнулась, завела трёхсотсильный мотор и плавно тронулась с места. Сзади нам в хвост пристроился чёрный внедорожник с моими ребятами.
Весь путь от Балашихи до центра Москвы мы непринуждённо болтали о каких-то несущественных мелочах. Впервые за последние дни я позволил себе немного расслабиться и просто поговорить как обычный восемнадцатилетний студент.
Обсуждали предстоящую весеннюю сессию, ворчали на придирчивых преподавателей. Да-а-а, уже совсем скоро весь наш первый курс ждёт главное испытание года — выездной экзамен на Северном Рубеже, где каждому предстоит на деле показать боевые умения перед лицом государственной комиссии.
Где-то на подъезде к Садовому кольцу в кармане моих брюк завибрировал телефон. На экране высветилось имя отца.
— Прошу прощения, Любава, нужно ответить. Дела семейные, — извинился я и нажал на приём. — Доброе утро, отец. Любава Прокопьевна, не будете ли так любезны перестроиться? А то этот «каблучок» так и будет плестись в среднем ряду.
И батя, разумеется, намёк схватил на лету.
— Здравствуй, Елисей, — голос Святослава Васильевича в трубке звучал ровно, хотя и с лёгкой хрипотцой. — С Любавой едешь? Ну-ну… Как ты там? Всё ли нормально после вчерашнего вечера?
— Да, отец, благодарю за заботу, у меня всё отлично. Полный порядок по всем фронтам, — ответил я.
— Понял тебя, сын. Рад это слышать. Ну что ж, тогда не смею отвлекать от дороги. Желаю тебе хорошей учёбы сегодня. Позвоню тебе позднее, после полудня, когда освобожусь от утренних совещаний. Обсудим текущие вопросы.
— Договорились, буду на связи. Яромиру от меня пламенный привет передавай, пусть телефон свой бережёт!
На этой шутливой ноте мы и закончили разговор. Убрав смартфон, я мысленно пожелал отцу удачи: ведь если он сейчас ехал в Кремль на ковёр к Императору разбираться из-за вчерашних провокаций, то утро у него предстояло куда более жаркое, чем у меня.
Десять минут спустя алый спорткар Шумиловой с лёгким шорохом низкопрофильной резины влетел на внутреннюю парковку Императорской Академии. Там автомобиль лихо, в одно движение, припарковался неподалёку от входа на территорию.
На улице под тёплым майским солнышком перед началом первой пары толпилась золотая молодёжь нашего потока.
И, ядрёна медь, надо было видеть вытянувшиеся лица однокурсников, когда дверцы машины Любавы распахнулись, и с пассажирского сиденья вальяжно выбрался я!
Но больше всех в это утро меня порадовала реакция Варвары Камышинской!
Закадычная подружка Любавы и главная сплетница курса стояла у первой колонны со стаканчиком кофе в руке. Когда она увидела, кто именно выходит из автомобиля Шумиловой, поправляя манжеты рубашки, у бедной Вари отвисла челюсть, а глаза стали размером с два чайных блюдца! Она так и застыла на месте, хлопая накрашенными ресницами и переводя обалдевший взгляд с меня на свою сияющую подругу.