День сегодня выдался за гранью добра и зла. Утренняя рубка с Высшим Генералом на трассе… Политические тёрки с отцом и союзниками. Жучки в телефонах… Похищение девчонок… Визит следователей ИСБ и ночной штурм базы Романова в Химках…
Для одного человеческого организма, пусть даже и с душой старого ведаря, такой график был явным перебором.
Мне жизненно необходимо выспаться. Хотя бы пару часов покемарить до рассвета, дать нервной системе и магическому ядру перезагрузиться, прежде чем делать какие-то глобальные выводы и планировать ответные ходы в этой мутной игре.
Стянув пропахшую гарью и чужой кровью одежду, я завалился под душ, смыл с себя грязь прошедших суток. После этого рухнул лицом в прохладную подушку, провалился в глубокий сон без сновидений ещё до того, как голова коснулась матраса.
На другой день я, как ни в чём не бывало, кое-как разлепил свинцовые веки ближе к восьми утра. И то проснулся не сам, а от настойчивого стука в дверь.
Мышцы спины и плеч после вчерашней акробатики с трупами охранников приятно ныли, напоминая о бурной ночи. Накинув на тело махровый халат, я зевнул во весь рот, потянулся и крикнул:
— Да не заперто, входи!
Дверь отворилась, и на пороге, сияя как начищенный медный пятак, нарисовалась Матрёшка.
От её вчерашнего испуга и бледности не осталось и следа! Девушка была одета в свежевыглаженное форменное платьице с белоснежным передником, румянец во всю щёку, а в руках она держала широкий поднос.
И какой же божественный, просто сводящий с ума аромат поплыл по моей спальне в ту же секунду!
На подносе горкой возвышались румяные, лоснящиеся от топлёного маслица, с пылу с жару пирожки. М-м-м-м! А рядом курилась ароматным паром огромная, с пол-литра объёмом, кружка свежесваренного чёрного кофе со сливками!
Мой желудок при виде этого великолепия тут же издал протяжный, требовательный рык. Ур-р-р-ра!
— Ух ты ж, благодать-то какая… — протянул я, втягивая носом запах сдобы и жареного лука. — Слушай, Матрёшка! Вот честное боярское слово: только ради одного этого завтрака тебя стоило из лап тех бандюганов спасать!
Горничная гордо вздёрнула курносый носик, поставила поднос на прикроватный столик и, подбоченясь, затараторила:
— А то как же, Елисей Святославович! Я ведь как домой вернулась да валерьянки Алёнкиной накапала, так и глаз не сомкнула! Всё на кухне у печи крутилась, тесто ставила да начинку рубила! Думаю: как же там мой боярич после ратных трудов проснётся, а у него и перекусить горяченького с утра нечего⁈ Непорядок!
Я взял обжигающий пальцы пирожок, отхрустнул добрую половину и блаженно зажмурился. Тончайшее воздушное тесто и сочная начинка из рассыпчатого риса, рубленого крутого яйца и зелёного лука просто таяли во рту!
— Спасибо тебе, Матрёша, уважила так уважила, — прожевав, с чувством сказал я. — Ты у меня самая лучшая спасительница на свете! Никогда не дашь хозяину помереть голодной смертью!
— Ой, да ладно вам, скажете тоже, засмущали совсем! — зарделась от похвалы горничная, махнув полотенцем, и вдруг тут же спохватилась, округлив глаза: — Ох ты ж, батюшки, голова моя садовая! Чего же я тут с вами лясы-то точу и задерживаюсь⁈ Елисей Святославович, вы бы это… портки какие наденьте скорее! Там ведь внизу за вами приехали! Ждут-с!
Я замер с надкушенным пирожком у рта. Внутри щёлкнул тумблер боевой готовности.
— Кто ещё приехал в такую рань? — напрягся я, мысленно перебирая варианты от повторного визита следователей ИСБ до гонцов от отца. — Служба безопасности?
— Да какая там служба, Бог с вами! — фыркнула Матрёшка и заговорщицки понизила голос: — Барышня к вам пожаловала! Вся из себя благородная да нарядная, на красной машинке спортивной подкатила! Из рода Шумиловых, Любавой кличут. Стоит внизу, картины на стенах разглядывает!
Я аж поперхнулся.
— Любава Шумилова⁈ Здесь⁈ — переспросил я, не веря своим ушам. Вот уж кого-кого, а первую красавицу курса и бывшую пассию Глеба Долгополого я на своей суровой базе в восемь утра увидеть никак не ожидал! — Вот это заявочки с утра пораньше… Ладно, не будем мариновать гостью в прихожей. Матрёша, дуй вниз, проводи барышню ко мне в рабочий кабинет и сообрази-ка нам, пожалуйста, ещё одну такую же чашку кофе!
— Сию секунду, боярич! Одна нога здесь, другая… пока тоже здесь! — вильнула юбкой горничная и испарилась за дверью.
Пока Матрёшка ходила за нежданной визитёршей, я развил первую космическую скорость. За три минуты успел ополоснуть лицо холодной водой. Привёл в порядок взъерошенные волосы. Натянул тёмные брюки и накинул свежую белую рубашку, небрежно закатав рукава до локтей. Оставалось ещё, конечно, куча мелких дел по базе после вчерашнего, но перед лицом прекрасной дамы всё это могло и подождать.
Когда я вернулся к столу, Матрёшка как раз запускала внутрь гостью, неся следом вторую дымящуюся чашку на фарфоровом блюдце.
Любава Прокопьевна Шумилова посреди моего брутального логова, увешанного картами Подмосковья, схемами укреплений и трофейными клыками тварей с Рубежа, смотрела как райская птица, случайно залетевшая в казарму спецназа.
Одета она была в приталенный небесно-голубой костюм, подчёркивающий точёную фигурку и цвет огромных васильковых глаз. Толстая русая коса была уложена вокруг головы сложным венцом, а от самой девушки тонко пахло дорогими весенними духами с нотками ландыша и свежего ветра.
— Какими судьбами в наших скромных краях, Любава Прокопьевна? — с самой радушной улыбкой проговорил я, ставя поднос на стол для переговоров и делая вежливый полупоклон. — Несказанно рад вас видеть! Однако, признаюсь честно, несколько смущён и озадачен столь ранним визитом. В честь чего такая приятная неожиданность?
Любава смутилась. Та холодная, высокомерная маска «Снежной Королевы», которую она привычно носила на людях, вдруг дала трещину, открывая живую, немного растерянную девушку. Она провела кончиками тонких пальцев по ремешку своей сумочки и негромко ответила:
— Если честно, Елисей Святославович… я и сама до конца не знаю, как решилась сюда приехать. Просто проснулась сегодня утром и поняла, что мне очень захотелось вас увидеть. Без всей этой академической мишуры и чужих косых взглядов. И, может быть… даже извиниться перед вами за моё прошлое поведение. За то высокомерие и глупые игры, которые я вела с вами.
Я посмотрел в её васильковые глаза. Никакой фальши или второго дна моя ведарская чуйка в её словах не уловила. Неужели в самом деле её слова правдивы? Ну ничего себе!
— Полноте, Любава Прокопьевна, вам совершенно не за что передо мной извиняться, –ответил я, отодвигая для неё кожаное кресло. — Мы оба люди из высшего общества и прекрасно понимаем правила игры. То, что вы делали тогда, вы делали с оглядкой на волю родителей и во благо своей семьи. А я, со своей стороны, могу сказать прямо: никакого зла или обиды я на вас не держу. Что было, то быльём поросло.
Девушка кивнула и присела на краешек кресла.
— Спасибо вам за понимание… Знаете, вы ведь абсолютно правы насчёт семьи, — она усмехнулась и отвела взгляд к окну, за которым прохаживались мои часовые с автоматами. — Нас с Глебом ведь и в самом деле с самого детства пытались свести наши родители. Мой отец… он спал и видел этот династический брак. Он был бы невероятно счастлив, если бы наш род Шумиловых породнился с могущественным княжеским домом Долгополых. На меня давили со всех сторон, внушали, что это лучшая партия в Москве…
Любава запнулась, её тонкие пальцы сжались в кулачок на колене:
— И я долгое время пыталась убедить себя, что так и надо. Закрывала глаза на его выходки. Однако после всего, что случилось зимой, после вашей битвы на Арене и того, как вы спасли нас на Рубеже… пелена спала. Теперь я слишком ясно вижу, насколько Глеб совсем иной человек внутри, чем пытается казаться снаружи. Там, внутри, у него скрывается нечто тёмное и гнилое.
Я, чтобы сбить излишний пафос момента и разрядить повисшее напряжение, с самым серьёзным видом качнул головой и философски заметил: