— Пока, медоед.

Затупок даже не обернулся. Только яблоко у него хрустнуло особенно злобно.

— Пока, Избранный, — поправился Андрей, подумав.

Медоед обернулся, смерил его взглядом и милостиво кивнул.

Орден развернулся к большой арке. Август подошёл к таможне и, прежде чем вокзал успел открыть рот, молча ссыпал в золотую ладонь горсть монет из сундучка. Голос пожелал ему приятной поездки. Капеллан посмотрел на ладонь долгим тяжёлым взглядом, но промолчал и на этот раз.

Первым в арку шагнул капеллан, вторым командор. А за ними, шаг в шаг, ушёл весь Орден Паладинов, и Свет, который всё это время висел над вокзалом, потянулся следом, медленно и словно бы нехотя, как гость, которому у вас понравилось.

Земля выдохнула. Я ощутил это так ясно, будто с моих собственных плеч сняли тяжёлый мешок. Трещинка на платформе затянулась сама собой, плиты перестали стонать, и где-то глубоко под ногами матушка, кажется, проворчала что-то не очень лестное в адрес гостей. Ну, или в мой. С ней не разберёшь.

А вот вокзал гаснуть не стал. Арки по краю платформы горели одна за другой, ровно и спокойно, будто так и было задумано с самого начала. Медь на крышах тихонько гудела. Золотая ладонь над таможней поблёскивала, сжимая свою монету, и вид у неё был очень довольный. Свет ушёл, а включённый вокзал остался.

«Сандр, » — подал голос Затупок. Он доел яблоко и теперь сидел на ступеньке, задрав морду к аркам. — «А с остальных она тоже деньги брать будет?»

— С каких остальных? — спросил я, хотя уже понимал.

«Ну, с тех, кто теперь придёт.»

Я посмотрел на горящие арки. На ту, где стояла моя метка, и на все остальные, где метки не было.

— Хороший вопрос, — сказал я. — Осталось разобраться, как это всё работает…

Равномерная Вселенная

Обломки Кольца

Опора, на которой когда-то держался край Кольца, треснула вдоль и накренилась, но всё ещё торчала из площадки, и Скверна сидела на ней, закинув ногу на ногу. Смотрела она туда, где раньше висел пробой в Многомерную. Там теперь не висело ничего. Обычная тьма Равномерной, тусклая и скучная, как и всё в этой Вселенной, и ни единой щели в Многомерную не осталось, сколько ни смотри.

Кольцо развалилось недавно. Сколько с тех пор прошло, Скверна не считала, подсчёты она делегировала железному, у него это всегда хорошо получалось. Зато она до сих пор помнила, как плавилась её Первородная материя. Главный козырь, который она сама принесла в этот Союз, её плата за место за столом, стекал тогда с опор светящимися каплями и пропадал без следа, даже пара не оставалось. Каждую каплю Скверна чувствовала. И пустое место, где эти капли раньше были частью её силы, ныло до сих пор, тупо и назойливо, как ноет лунка от вырванного зуба, которую язык то и дело трогает сам.

Вместе с половиной Кольца, которая ушла к Охотнику, оборвалась и связь с её отрядами. Отряды были небольшие, основную армию она с собой не брала, но это были её мертвецы, и Скверна всегда чувствовала их, где бы они ни находились. А теперь тянулась к ним и натыкалась на глухую тишину. Живы они там или уже перебиты, она не знала. И это сильно злило сильнее.

Союзники, если их вообще можно было так назвать, никуда не делись и торчали тут же, на обломках. Старая серая Хроника сидела под соседней опорой, перебирала пальцами пустой воздух, и губы у неё всё время шевелились. Что она там шепчет, Скверна знала и без того, наслушалась уже досыта. Книга… моя Книга… вернуть Книгу…

Дура, старая серая дура, которая столько веков считала себя хозяйкой дорог! Дороги Равномерной слушались Книгу, и выяснила это Хроника только тогда, когда Книгу у неё унесли. С тех пор её нитки так и висели над Вселенной от края до края, провисшие и бесполезные, и ни одна больше не отзывалась на её мысль. Без Книги Хроника не стоила ничего. Даже злиться у неё теперь получалось только фальцетом.

Пастырь стоял чуть дальше и что-то считал. С того дня, как рухнуло Кольцо, он только этим и занимался, потому что ничего другого у него больше не осталось. Механизмы его так и стояли на складах в Многомерной, в которую он не смог вернуться, а железо, вложенное в Кольцо, валялось теперь вокруг обломками, вперемешку с кусками опор. В кибернетическом мозгу у него что-то мигало и щёлкало, и время от времени он сообщал в пространство очередную вероятность, одну безнадёжнее другой.

Пустота гудела низко и ровно, ничего не объясняя, как гудела всегда.

Вот с этими она и связалась. Сильнее Скверны в их Союзе не было никого, это понимали все трое, понимала и она сама, и как раз это бесило её больше всего. У неё целая Вселенная, у неё армия, которой конца не видно, и генералы, каждый из которых в одиночку стоит иной Верховной Сущности… А сидит она на сломанной опоре посреди выкачанного мира в компании нищей старухи без сердца, груды железа, которая только и умеет, что пересчитывать, и гула из темноты. Неудачники! Она связалась с неудачниками и вложила в них свою Первородную материю.

Единственным, кто был ей хоть немного ровней, был Костяной Скульптор. С ним, как ей тогда казалось, можно было иметь дело. Только в пробое в тот день стоял не он. Кто-то другой, в его костях и с его силой, которая тянулась откуда-то издалека, и кто именно, Скверна понять не успела. Ещё одно касание, и поняла бы… но тут пришёл свет. А настоящий Скульптор, если он вообще ещё где-нибудь есть, так и не появился. Отсиживается, наверное, где-то и смеётся над всеми четырьмя.

И было ещё имя, Бездна. Когда свет из пробоя ломал Кольцо, Пустота назвала его вслух, а Пастырь от одного этого имени завис посреди расчёта. Они знали это имя. Оба, судя по всему, знали, кто такая Бездна и на чьей она стороне, и оба промолчали. Хроника не знала, это понятно, Хроника вообще мало что знает. Но эти двое…

— Железный, — позвала Скверна, не оборачиваясь. — Расскажи-ка мне ещё раз про Бездну.

— Высшая Сущность Многомерной Вселенной, — ответил Пастырь после паузы. — Данных недостаточно.

— Недостаточно, — повторила она. — А когда вы брали у меня Первородную материю, их было достаточно? Ты ведь знал, кто стоит у Охотника за спиной. И ты, — Скверна повернула голову к темноте за опорой, — тоже знала.

Пустота загудела чуть громче, и на этом всё. Ни слова, ни оправдания, только ровный недовольный гул, как будто это её, Пустоту, тут в чём-то обвиняют зря.

— Вероятность того, что дальнейшее обсуждение даст полезный результат, ниже допустимой, — сообщил Пастырь.

— Заткнись, — сказала Скверна.

Пастырь заткнулся и снова принялся считать.

— Книга, — вдруг сказала Хроника и подняла голову. Глаза у неё были мутные, как у старухи, которая давно не спала. — Если бы вернуть Книгу… Дороги снова бы меня слушались. Я бы провела тебя куда угодно. Домой, в Многомерную, куда скажешь…

— Книга у Охотника, — отрезала Скверна. — Он её в себя затянул. Сходи забери.

Хроника открыла рот, закрыла его и опустила голову обратно. Губы у неё снова зашевелились.

Дороги Скверна, разумеется, проверила сама, ещё сразу после Кольца. Проверила ещё раз сейчас, потому что сидеть и смотреть на эту троицу было уже невыносимо. Нитки Равномерной висели вокруг, она их прекрасно видела, серые, тусклые, натянутые между мирами, как бельевые верёвки во дворе у нищих. Скверна выбрала ту, что потолще, и шагнула.

Нитка под ногой дрогнула, провисла и расползлась, и Скверна шагнула ровно туда же, откуда шагала, на ту же опору, только опора под ней на этот раз накренилась ещё немного. Пройти по этим дорогам можно было ровно до первого шага. Хроника, кажется, даже не заметила. Пастырь заметил и что-то проскрипел.

Оставался её собственный проход, тот, которым она пришла сюда из дома. Его Скверна чувствовала всегда, где бы ни стояла, так же ясно, как собственные пальцы. Зелёная щель между Вселенными, а на том конце её дом, её армия, генералы и собачка, которой велено этот проход держать. Проход ещё подрагивал, но уже почти устоялся. Ещё немного, и можно будет звать.