Звать, вот в чём вся штука. Проход открывали, чтобы толкать оттуда сюда, и толкать он будет исправно, армию пропустит, генералов пропустит, хоть всю её Вселенную, если ей вздумается. А обратно он не пускал. Скверна пробовала сразу после катастрофы с Кольцом, вошла в собственную зелень так, как входят к себе домой, и собственная зелень равнодушно выдавила её обратно на серые камни Равномерной. Когда она этот проход открывала, ей и в голову не пришло делать его в обе стороны: впереди была Многомерная, а возвращаться она не собиралась.

Позвать армию она сможет, как только проход устоится, а ждать осталось недолго. Только толку от этого никакого. Вывести армию сюда, в эту выкачанную до дна Вселенную, где и жрать-то нечего? Равномерная ей была нафиг не нужна, она так этой дуре и сказала ещё тогда, в пещере, прямо в лицо, и от своих слов отказываться не собиралась. А до Многомерной армия отсюда не доберётся, пробоя больше нет. Будет стоять среди серых камней, смотреть на хозяйку пустыми глазницами и ждать приказа, которого ей дать нечего.

И самой не уйти, ни вперёд, ни назад.

Скверна сжала пальцы на краю опоры, и камень под ними позеленел, размяк и потёк вниз густыми каплями. Хроника на этот раз заметила и отодвинулась подальше.

Ей нужна была Многомерная. Там сидела сестрица, у которой она однажды уже отжала целую Вселенную, и сестрица эта, как выяснилось ещё в пещере у Хроники, выжила, сидела теперь в Охотнике и позволяла ему бить той же силой, что у самой Скверны. Сестрицу надо было добить, на этот раз окончательно. А Охотника сожрать, с потрохами, как она и обещала, и это обещание Скверна собиралась сдержать, даже если придётся прогрызать себе дорогу сквозь всё Мироздание.

Злость нужно было на ком-то сорвать, и Скверна, не раздумывая, дёрнула поводок.

Боль ушла домой по нитке, которой она держала пса, через её проход и сквозь Пространство Мироздания, сквозь всё, что лежало между Вселенными. Расстояние для этого поводка ничего не значило, она проверяла не раз. Вместе с болью ушёл приказ, простой, как всё, что она ему когда-либо приказывала. Держи проход и жди, когда позову.

Пёс заскулил. Скверна прислушалась к этому скулежу с удовольствием и вдруг нахмурилась. Скулил он тише обычного, причём намного тише. Раньше от такой волны Дрейк выл так, что она слышала его даже сквозь Вселенные, а сейчас отзвук пришёл глухой и слабый, будто половину боли по дороге кто-то съел. И сама боль ушла в него глубже, чем она привыкла, провалилась, как камень в колодец, и долго не находила дна.

Скверна подумала немного и рассмеялась. Ну конечно! Собачка совсем ослабла. Кормила она его в последнее время редко, не до того было, вот и сидит теперь пёсик на голодном пайке, так что даже выть ему нечем.

Это её даже обрадовало. Слабый пёс не смотрит по сторонам, не думает лишнего и не строит планов, у слабого пса на это просто нет сил. Да и что он там надумает, этот дурачок, который когда-то сбежал к ней из своей Многомерной в один конец, поджав хвост? Пусть держит проход и ждёт хозяйку.

Она дёрнула поводок ещё раз, совсем легко, для порядка, и по нитке вернулся тихий угодливый отзвук покорности, точно такой же, как всегда. Хороший мальчик.

Скверна снова посмотрела на пустое небо. Дверь в Многомерную была, вот что не давало ей покоя. Охотник ведь как-то прислал сюда свои ракеты, и свет его, от которого её главный козырь стёк с опор, тоже пришёл оттуда, с той стороны. Сквозь что-то же они прошли! А раз дверь была, значит, где-то она есть и сейчас. Может, закрытая, может, такая узкая, что армия в неё не пролезет, но есть.

Скверна спрыгнула с опоры, стряхнула с пальцев зелёную каменную жижу и пошла по накренившейся площадке к самому краю.

— Ты куда? — спросила Хроника ей в спину.

— Искать дверь, дура, — бросила Скверна, не оборачиваясь. — Раз через неё пролезли его ракеты, пролезу и я…

Долго пустовать включённый вокзал не стал. Паладины ушли, Свет потянулся за ними следом, а арки так и остались гореть, все до единой, ровным белым огнём, и уже очень скоро из них потянулись гости. Незваные, разумеется. Звать сюда я пока никого не собирался.

Замок, мой собственный, с Печатью, стоял только на одной арке, на той, из которой на меня тогда смотрели. На остальных я в ту ночь оставил метки попроще, сигналки, чтобы знать, если кто-то полезет. Вот теперь и знал. Ладонь у меня чесалась почти не переставая, и в какой-то момент я всерьёз задумался, не снять ли эти метки к хренам, пока я не расчесал себе руку до кости.

Первыми, конечно, пришли торговцы. Из одной арки выкатилась телега, запряжённая лохматой ящерицей размером с быка, из другой вышли трое в одинаковых полосатых халатах и с тюками на спинах, а из третьей приземистый бородач с ящиком, в котором что-то звякало и, кажется, ругалось.

За торговцами потянулись бродяги. Эти были попроще, в рванье и с котомками, и один из них, по виду самый ушлый, сразу попробовал проскользнуть вдоль прозрачной стенки бочком, будто его тут вообще нет. Стенка вежливо его не пустила. Он попробовал ещё раз, с другой стороны, потом вздохнул, вывернул все карманы и долго ссыпал в золотую ладонь какую-то медную мелочь, монетку за монеткой, пока голос наконец не поблагодарил его за оплату.

А потом пришёл кто-то совсем мутный. Высокий, в плаще с капюшоном, лица не разглядеть, и пахло от него чем-то кислым, как от старого кошелька. Заплатил он сразу, не торгуясь, отошёл к краю платформы и встал там, разглядывая всё вокруг. Просто стоял и смотрел, ни с кем не заговаривая. Я на всякий случай запомнил, где он стоит.

Касса брала плату со всех. С торговцев, с бродяг, с мутного, с лохматой ящерицы отдельно, как с пассажира. Голос у неё был всё тот же, вежливый и совершенно равнодушный, и одну и ту же фразу про посчитанных и оценённых визитёров она повторяла каждому так, будто произносит её впервые.

Москаленко держал оцепление по периметру, и за оцепление я пока никого не пускал. Торговать на платформе — пожалуйста, ставьте лотки, раскладывайте товар, а в город только через меня. И вообще нужно организовать нормальную таможню. Тем более место под неё здесь предусмотрено.

Мир у нас, как-никак, Запретный, и кто по нему будет ходить, решать пока буду я, а не разум вокзала, настроенный Грегори. Торговцы поворчали и начали раскладываться прямо на белом мраморе, и через какое-то время на платформе уже шумел самый настоящий базар, маленький, крикливый и очень довольный собой. Матушка под ногами молчала. Такую мелочь она терпела спокойно, это ведь не целый Орден Паладинов с самим Светом в придачу.

А Затупок назначил себя начальником вокзала.

Сделал он это сам, без приказов и указов и, разумеется, без моего согласия. Просто в какой-то момент вышел на середину платформы в железнодорожной фуражке, которая налезала ему на самые глаза, встал на задние лапы и оглядел своё хозяйство. Где он взял фуражку, я спрашивать не стал.

«Я теперь тут начальник, » — сообщил он мне по связи таким тоном, будто вопрос давно решён и обсуждению не подлежит. — «Начальник вокзала. Кто-то же должен навести здесь порядок.»

— И какой порядок ты собираешься наводить?

«Первым делом яблоки, » — Затупок поправил лапой фуражку. — «Касса будет принимать яблоки. Я добьюсь. Потому что закон!»

Я заржал. Честно пытался удержаться и не смог, слишком уж серьёзная была у него морда под этой фуражкой.

— Удачи, — сказал я, вытирая глаза. — Нет, правда! От всей души желаю тебе удачи.

Затупок посмотрел на меня с подозрением. Медоед он, конечно, отмороженный, но не дурак, и когда над ним ржут, он это понимает сразу. Не понимает он обычно другого, почему именно.

«Чего ржёшь?» — спросил он. — «Ты чего ржёшь, Сандр? В чём проблема?»

— Проблема в Грегори, — сказал я.

«А что Грегори?»

— Грегори, мой мохнатый друг, это человек, который заставил плакать самого Мидаса, — объяснил я. — И которого искренне уважает сама Жадность. Ты сам слышал, перечень платёжных средств утверждён при постройке и изменению не подлежит. Ты правда думаешь, что такой человек оставил в своей кассе лазейку для яблок?