И когда она эту крышку всё-таки достроит, кто снаружи, тот снаружи и останется. Эти ребята, похоже, почуяли это раньше, чем я им успел бы объяснить.

Я посмотрел на колонну ещё раз, уже другими глазами. Тягачи с тюками. Старые панцирники, которые и идут-то с трудом. Охрана по бокам. У самой трещины одна из женщин этого народа, во всяком случае я решил, что это женщина, несла на руках кого-то маленького, перламутрового и очень недовольного холодом.

Ладно. Бить я уже никого не буду, это понятно. Только и оставлять всё как есть тоже нельзя, у меня тут вообще-то планета.

— Давайте договариваться, — сказал я. — И сразу скажу, «вы не трогаете нас, мы не трогаем вас» меня не устраивает. Так соседи живут, которые через забор друг на друга косятся. Мне такое под боком без надобности.

— Чего ты хочешь? — спросил старший.

— Антарктида ваша, — сказал я. — Вся. Лёд, камень, что там под ним. Живите, латайте, разводите своих крабов, хоть стадами их тут пасите. Люди сюда всё равно почти не ходят, тут даже я без шапки не выдерживаю.

Старший смотрел на меня долго. Похоже, торговаться он умел, просто раньше было не с кем.

— Взамен?

— За крабами своими присматриваете, — я начал загибать пальцы. — Шов этот вы держите сами и следите, чтобы через него лезли только ваши… гхм… товарищи. Если полезет кто-то чужой, а полезет обязательно, сразу говорите. Ей, — я кивнул на матушку. — А она мне. И отвечать за вас будет она.

Матушка помолчала, поглаживая краба по панцирю. Краб от удовольствия, кажется, вообще перестал дышать.

— Выдержу, — сказала она наконец. — Тяжело будет, малыш, врать не стану. Сквозить будет. Но эту прореху я выдержу. Ради своих первых детей выдержу.

Сказала она это просто, тем же голосом, каким на Сахалине велела голему подсыпать земли к кустам. И от этой простоты мне стало как-то не по себе. Сколько она уже вот так выдерживает, молча и за всех сразу? За меня в том числе.

Ладно, об этом потом.

— И ещё, — я обернулся к теням. Те, почуяв, что речь пошла о них, распластались по льду так, что их стало почти не видно. — Вы сторожите этот лёд дальше, как Король велел. От чужих. А этих, — я показал на колонну, — не трогать. Ни одного краба. Даже отбившегося. Даже если он сам к вам в пасть залезет.

— А что нам есть? — тоскливо спросила высокая.

— Склады будут. Помню я, помню, — пообещал я. — С Королём я сам поговорю.

— Они ели наших, — заметил старший, глядя на теней.

— Ели, — честно признал я. — И мы с моей кошкой тоже кое-кого сварили. И съели, блин. Это было недоразумение.

Старший немного подумал.

— Вкусно хоть было?

Я поперхнулся холодным воздухом.

— Очень.

— Боевых не ешь, — посоветовал он совершенно серьёзно. — Они жёсткие. Мы вырастим вам нормальных кормовых.

Вот тут я наконец поверил, что мы договоримся. С тем, кто в первую же встречу даёт тебе дельный совет насчёт ужина, можно иметь дело.

Старший протянул мне руку, длинную, холодную и мокрую, с тонкими перепонками у основания пальцев. Пожимать её было примерно как здороваться с только что пойманной рыбой, если бы рыба при этом держала очень крепко.

— Договорились, — сказал он.

— Договорились, — ответил я и не стал сразу отпускать. — А теперь скажи мне, отчего умирает ваша версия Земли.

Он не ответил. Посмотрел на матушку. Матушка посмотрела на трещину, на пар над ней, на строителей, которые снова взялись за свои пластины.

— Позже поговорим, — сказал старший и мягко забрал руку.

— Не сегодня, малыш, — добавила матушка, не поворачивая головы.

Ага. Не сегодня, значит.

Я прожил очень долго и видел, как умирают миры. Старые, от усталости. Израненные, после чужих войн. Выпитые до дна теми, кому показалось мало. И почти всегда, если присмотреться повнимательнее, рядом с умирающим миром обнаруживался кто-то, кому от этого была прямая выгода.

А тут умирает целая Земля. Пусть одна из версий, пусть даже их много, но Земля. Там ведь тоже она, матушка сама мне на Сахалине так и сказала. И вот она сидит передо мной на крабе, гладит его по панцирю и очень старательно рассматривает трещину, а её первые дети таскают через эту трещину свои пожитки, пока дверь не захлопнулась.

И оба молчат об одном и том же. Дружно, как будто сговорились.

Ладно, пусть будет не сегодня. Только мне очень хочется узнать, кто там у них так постарался, чтобы целый мир начал умирать именно тогда, когда к нам открылась дверь. Схожу посмотрю. Вот разберусь, как отсюда выходить и возвращаться обратно, и схожу.

— А кстати! А куда утекает морской металл? И можно ли это пофиксить?

Старший снова посмотрел на меня и улыбнулся.

— Позже. Всё позже.

Ладно, позже так позже. Надо с Кренделем переговорить, на что морской металл пустить можно. Кажется, я могу стать монополистом на рынке Многомерной металла, который не «утекает». Главное, раньше времени Ане не говорить, хотя… может, она за такую инфу мне свои розы простит?

Представляю, как матушка удивится, когда поймёт, чем я сегодня занимаюсь. Особенно если к тому времени уже вернусь домой и буду делать вид, что никуда не ходил.

Люди иногда умнеют. К Охотникам это тоже относится, хотя мы существа твердолобые и на перемены соглашаемся обычно после хорошего удара по голове. Меня в последнее время били достаточно. Видимо, помогло.

Я задолбался быть мальчиком, которого все учат жизни.

Свой кривой шов увидел, замечание принял. Переделывать другим не мешал. Но почему мне нельзя узнать, отчего загибается мир, из которого к нам переселяется целый народ? Я ведь за эту планету теперь отвечаю, насколько хватает сил. Значит, должен понимать, что именно придёт вслед за новыми соседями.

Вместо ответа опять получил предложение подождать. До подходящего времени, когда взрослые решат, что малышу уже можно рассказать.

Мне, блин… Охотнику…

Сколько бы ни прожила матушка, кое-что я тоже успел увидеть. Приходилось стоять среди обломков миров постарше неё и слушать тех, кто ещё недавно советовал всем быть мудрее. После потери собственного дома с выдержкой у них становилось плохо. Доставалось даже тем, кто просто оказался рядом, и Охотникам приходилось вмешиваться.

Поэтому слушать я готов. Учиться тоже. Только право решать, что делать дальше, оставлю за собой.

Под ногой хрустнул лёд. Остановился, пропуская краба, который тащил на панцире такую гору тюков, что ноги почти не было видно. Следом шли ещё двое, за ними показались строители с металлической пластиной.

Обживаются, блин.

Меня не заметили, значит, маскировка работает отлично…

Под ледяным сводом уже появились перегородки. Возле одной складывали вещи, а дальше кто-то расширял боковой проход. Серьёзное хозяйство собирается, и задержаться здесь, похоже, намерены надолго.

Старший по этому поводу больше ничего говорить не пожелал. Матушка его поддержала. Ну и ладно, не нужно. Спрашивать больше не буду.

Глянул на правое запястье и поправил рукав.

Маленький паук, вцепившийся мне в руку, сейчас переживал непростое время. Брюшко дёргалось, лапы время от времени поджимались, а зубы так и оставались в коже.

Уже два часа пытается меня убить.

Обычного сильного человека эта дрянь прикончила бы примерно за минуту. На Абсолюта ушло бы минут десять, причём снять с себя паука за это время он вряд ли сумел бы. После укуса тварь держится сразу за тело и Душу, так что отрезанная рука далеко не всегда спасает.

Неприятный зверёк. Именно такой мне и требовался.

Назывался он Вуаль Смерти, и вокруг меня сейчас висело то, за что ему дали имя. Тёмная пелена появлялась, когда яд начинал работать, и закрывала происходящее внутри. В том числе от тех, кто умел смотреть поглубже обычного человека.

Яд у паука магический, истощает Душу. Он уже впрыснул в меня столько, что сам наверняка был уверен в успехе, а я продолжал идти. Для него это, похоже, было впервые.