Матушка за них стоит. Может, любит больше людей, а может, виноватой себя перед ними считает. Пока не понял. Очень надеюсь, что я на неё зря наговариваю, но дожидаться спора, в котором интересы моих людей будут рассматривать последними, не собираюсь.

Свой целый мир первенцам наверняка понравится. Я уж постараюсь, чтобы он у них появился.

Повернул руку, проверяя зажившие проколы, и достал один из кристаллов. Провёл над ним пальцем, без касания. Хорошая вещь. Крендель как увидит, сразу начнёт прикидывать, куда её засунуть.

Пора Роду обзавестись кристальным оружием. У мастера будут образцы, у меня теперь есть дорога к следующим. Самое время работать.

А матушка пусть потом думает, откуда такие кристаллы появились на Земле. Наверняка узнает, из кого их добыли, и захочет поговорить.

Скажу, нашёл… на свалке! Во!

Хватит с меня игры в послушного мальчика. Планета вся в разрывах, времени всё меньше, а стоит предложить что-нибудь решительное, сразу выясняется, что я молодой и не понимаю последствий.

Понимаю. Поэтому и займусь ими сейчас, пока ещё могу выбирать, где драться.

Сменил рубашку, убрал трофей и пошёл к Кренделю. Повеселимся!

Многомерная Вселенная

Последний Схрон Света

Последний Схрон Света открывался дольше всех остальных, и Август Соларис, стоя перед гладкой серой скалой, в которой не было ни двери, ни щели, ни даже намёка на то, что за ней что-то спрятано, уже начинал подозревать, что древняя печать над ним просто издевается.

Печать его узнала, это капеллан почувствовал сразу. Узнала Душу, узнала Свет в этой Душе и даже голос, которым он произнёс старые нужные слова. А вот с телом у неё вышла заминка. Тело было молодое, гладкое, без единого знакомого ей шрама, и печать, похоже, всерьёз сомневалась, что этот юнец с лицом вчерашнего новобранца когда-то стоял здесь рядом со старшими братьями, пока они прятали в скале то, что берегли на самый чёрный день.

— Ну давай уже, — проворчал Август и похлопал скалу ладонью, как хлопают по шее упрямую лошадь. — Я это, я. Помер, переродился, с кем не бывает? Открывай, говорю!

Скала подумала ещё немного и нехотя разошлась посередине, выпустив наружу запах холодного металла и масла, которым кто-то очень давно и очень старательно смазал всё, что лежало внутри.

Командор Андрей Андросов тут же шагнул вперёд, и Август, даже не поворачивая головы, упёрся ему в нагрудник раскрытой ладонью.

— Куда?

— Внутрь, — удивился Андрей. — Интересно же!

— Погоди, — отрезал капеллан. — Кто первым входит в Схрон, тот первым и получает по лбу, если старшие братья оставили сюрприз для чужих. Стой здесь, командор.

Андрей вздохнул так же, как вздыхал перед каждым Схроном, но остался на месте. Привык уже, бедолага.

Сюрпризов, к слову, за весь поход так и не нашлось. Август водил Орден по Многомерной от Схрона к Схрону, через миры, о которых в нынешних хрониках не осталось даже строчки, и перед каждым ждал засады. Засады Неназываемого, Скверны, мародёров, обычных падальщиков, которые за долгие века могли пронюхать про чужое добро… Да хоть кого-нибудь! Орден шёл боевым порядком, щиты держали поднятыми, на привалах спали в доспехах. А Свет вёл их такими тихими дорогами, что за весь поход на Паладинов никто даже косо не посмотрел. Боевой капеллан Ордена прошёл чуть ли не пол-Многомерной, и Молитвенник за всё это время ни разу не сошёл у него с пояса. Честно говоря, Август был немного обижен.

Внутри Схрона было сухо и светло. Свет, которого здесь никто не зажигал, проснулся сам, едва капеллан переступил порог, и пополз по стенам, по рядам стоек и оружейным пирамидам. И всё, что стояло в этих рядах, отозвалось ему тихим ровным сиянием. Доспехи стояли плечом к плечу, как на последнем смотре, а рядом в пирамидах ждали мечи, молоты, щиты и копья. Всё, что старый Орден не забрал с собой в последний бой, потому что не знал, что бой будет последним.

Братья выносили это наружу уже привычно, без суеты, потому что за поход руки сами выучили, как обращаться с древней сталью. Доспехи старого Ордена ковали под Душу паладина, а плечи там были делом десятым, так что каждый нагрудник, стоило молодому брату его надеть, сам садился как надо, словно всю жизнь дожидался именно этого парня. Август смотрел на своих мальчишек в старых латах и узнавал эти латы. Вот этот нагрудник с вмятиной под левой рукой носил брат Глен, который храпел так, что на привалах его укладывали подальше от лагеря, чтобы не будил часовых. Теперь в нём ходит веснушчатый парнишка, который за весь поход не всхрапнул ни разу. Нагрудник, наверное, будет скучать…

Хозяев этих доспехов Август помнил всех до единого. Помнил, кто как держал вместе с ним строй, кто как молился и кто как уходил в тот последний день, когда Неназываемый обманом погубил Орден. Только думать об этом сейчас он не стал. Отложил память туда, где она пролежала все эти века, и пошёл проверять, как застёгнуты ремни у его молодёжи.

Когда последний ящик вынесли наружу, Август по привычке потянулся к братьям Единением Света и замер от неожиданности. Орден ощущался иначе. Тяжелее, плотнее, как будто у большого общего тела наконец наросли мышцы там, где раньше была одна молодая злость. Старая сталь принесла с собой старый Свет, и теперь он тёк через каждого из неполных пяти сотен ребят ровно и спокойно, будто всегда тут и был. До прежнего Ордена им было ещё далеко, но горсткой отчаянных мальчишек их бы теперь никто не назвал. Никто, кроме самого Августа, разумеется. Ему можно.

Командор вышел из Схрона последним, и капеллан, глянув на него, только крякнул. Мальчишка выбрал себе самый простой доспех, какой там нашёлся, без всяких украшений, хотя у дальней стены его дожидался парадный командорский, весь в золотой насечке. На вопрос «почему» Андрей пожал плечами и сказал, что в золоте его на правом фланге будет видно за версту, а лишний блеск в бою ни к чему. Вот и поспорь с таким!

Тиару Света он, конечно, оставил на месте. Свет над головой командора лёг поверх старой стали так естественно, что Август на мгновение увидел совсем другого человека, постарше и пострашнее. Потом Андрей улыбнулся, и наваждение прошло. Улыбался он всё ещё так, как улыбаются юноши в двадцать лет, когда жизнь у тебя первая и ты пока толком не веришь, что она может закончиться.

— Стой, — Август поймал его за наплечник и развернул к себе. — Это кто тебе так ремни затянул?

— Сам, — сказал Андрей.

— Оно и видно. — Капеллан дёрнул пряжку под мышкой, перетянул, поправил ещё одну и звонко хлопнул по нагруднику. — Вот так. А то в первом же бою съедет набок, и будешь ты у меня, командор, ходить с открытым боком, как пугало на огороде.

— Август, я командор Ордена, — терпеливо напомнил Андрей.

— Вот именно, — буркнул капеллан. — Командора всегда пытаются убить первым.

Чего он никогда и никому не говорил, так это того, о чём подумал, когда впервые увидел, кого Свет выбрал командором. Двадцать лет, первая жизнь и сила, от которой у парня горели каналы. По старым правилам такого и в оруженосцы взяли бы с оглядкой. Август тогда просто преклонил колено и поклялся служить, потому что Свету не возражают. И ни разу о клятве не пожалел. Вот только служить командору и смотреть, как этот командор в каждом бою лезет вперёд, оказалось совсем разными делами. Вся их семейка такая, это Август уже понял. Поэтому боевой капеллан Ордена делал единственное, что мог. Ворчал, затягивал ремни, отбирал у командора лишнюю кружку пива на привале и всегда, всегда шёл на шаг впереди.

Свет пришёл к нему вечером, когда Орден встал лагерем у закрытого Схрона, а сам Август, как обычно, отошёл подальше от костров, опустился на колено и положил ладонь на Молитвенник. Говорить словами Свет не любил никогда. Он приходил теплом в груди, давлением в затылке и уверенностью, которая вдруг появлялась там, где только что был вопрос. Всё остальное капеллан всю жизнь переводил на человеческий язык сам.