Вышел я на торос, с которого в прошлый раз командовал Шнырька. Лёд никуда не делся, ветер тоже, низкое солнце висело над горизонтом с таким видом, будто оно не собирается здесь ничего согревать. Трещина за это время разошлась снова, и из неё поднимался пар, причём пар солёный. Я даже облизнул губы, чтобы проверить, и точно, соль. Морем здесь пахло, как где-нибудь в порту, и это посреди самого холодного места на планете!

Тени, которых Король оставил сторожить этот лёд, тоже были на месте. Лежали плотной кучкой чуть в стороне от трещины и смотрели на колонну с выражением, какое бывает у дворовых псов, когда хозяева жарят шашлык, а им велели сидеть. Высокая заметила меня первой и сразу распласталась по льду.

— Мы не ели! — сообщила она, хотя я ни о чём не спрашивал. — Король велел голодать. Мы голодаем!

— Вижу, — сказал я. — А докладывали ему?

— Каж-ждый день, — заверила она и, подумав, добавила уже тише: — Сегодня ещё не успели.

Ну конечно, именно сегодня.

Колонна тварей шла, как и в прошлый раз, из трещины, неторопливо и очень организованно. Только теперь, когда никто не рубил её мечами и не варил заживо, я наконец разглядел то, чего не заметил тогда. Крабы в ней были разные.

Первыми мимо прошли широкие и плоские, почти без клешней, зато на таких ногах, что каждая годилась бы в опору для моста. На спинах у них лежали тюки, оплетённые чем-то вроде водорослей, связки серых пластин и какие-то короба, и тащили они всё это с невозмутимостью грузчиков.

По бокам шли другие, повыше и поуже, с длинными зазубренными клешнями. Эти смотрели по сторонам. Одна такая тварь развернула ко мне глаза на стебельках, приподняла клешню и так и пошла дальше боком, не спуская с меня взгляда. Охрана, тут и думать нечего. Уж охрану-то я узнаю в любом мире, хоть с клешнями, хоть без.

А у самой трещины возились третьи. По сравнению с остальными мелкие, если считать мелким краба, который мне по грудь, с тонкими ловкими клешнями, и вот они как раз работали. Обкладывали края трещины пластинами, подгоняли одну к другой, что-то подгибали, что-то вдавливали прямо в лёд. Со стороны это было похоже на то, как в деревне обкладывают камнем колодец, чтобы края не осыпались.

Армией я их в прошлый раз назвал зря. У армии всегда чувствуется, куда она идёт и кого собирается там убивать. А эти шли как обоз, когда хозяйство переезжает на новое место целиком, со скотиной, с инструментом и со сторожами по бокам.

И скотиной они, похоже, и были. Я смотрел на них и всё вспоминал своих муравьёв. Красивая с Чернушкой выводят мне муравьишек каких угодно, под любое дело, и боевых, и рабочих, а у Чернушки боевые ещё и добычу таскают, если надо. Здесь кто-то додумался ровно до того же самого. Одних вывел таскать, других охранять, третьих строить. Вот только была одна разница, и заметил я её не сразу.

В середине колонны шли самые медленные твари. Старые, тяжёлые, с панцирями в наростах, и металла на этих наростах было больше, чем на всех остальных вместе взятых. Пластины на них лежали слоями, причём верхние были ещё тонкими и по краю почти прозрачными, как у молодого ногтя. Один такой остановился возле строителя, и тот осторожно, клешнёй, снял с его спины пластину. Отломил, как отламывают созревший кусок, а на её месте под тонкой плёнкой уже проступала следующая.

Я так и сел на торос.

Металл они не ковали. Они его растили, прямо на этих крабах, вместе с самими крабами.

Ещё один строитель, у которого пластина треснула, пока он вбивал её в лёд, спокойно опустил её в лужу у края трещины. Вода там стояла тёмная, парила на морозе и почему-то не замерзала. Подержал он её немного, вынул и приложил к остальным, а трещины на пластине уже не было. Морская вода, значит. То-то здесь портом пахнет.

Про морской металл в Многомерной рассказывают много, и почти всё враньё. Но кое-что я знал наверняка, потому что видел своими глазами. Изделия из него время от времени всплывают на рынках, у старых коллекционеров, в сокровищницах таких Родов, которые и сами уже не помнят, откуда у них что взялось. Купить можно, если повезёт и хватит денег. А вот самого Морского народа никто никогда не видел. Я когда-то специально интересовался, спрашивал у торговцев, у старых богов и даже у парочки Сущностей, которые любят делать вид, что знают всё на свете. Пожимали плечами все до единого.

И была у этого металла ещё одна странность, из-за которой за ним никто никогда всерьёз не охотился. Рано или поздно он… утекал. Не исчезал, не пропадал, а именно утекал, как вода сквозь пальцы. Лежит у тебя клинок в сокровищнице, лежит долго, хозяин к нему привык и уже внукам завещал, а потом в один прекрасный день открывают футляр, а там пусто. Замки целы, охрана клянётся, что мимо даже мышь не пробегала. А меч просто вернулся домой. Куда именно домой, никто не знал, и я тогда считал это красивой сказкой для покупателей, чтобы не слишком задирали цену.

А ценился он чрезвычайно дорого! Почему? Да потому что внутри сосуда из этого металла или же помещения из этого металла не идёт время. Что в нём хранится, не стареет: еда, кровь, даже душа. Для бессмертных он мог бы быть дороже золота. Но! Рано или поздно он всё равно «утекал».

Кстати, интересно, лежит ли ещё где-нибудь броня с тех крабов, которых тогда сварила Карамелька. Что-то мне подсказывает, что ответ меня не удивит.

Только интересовало меня сейчас, если честно, совсем другое. Я ведь здесь уже закрыл дыру, заштопал «рану» Земли! А какая-то скотина, пусть даже очень хозяйственная, взяла и распорола его обратно.

И силы во мне сегодня было много. Башня с утра опять нагнала лишнего, и я не стал сливать его в шарик, потому что собирался потратить на большую дыру. Ну вот и пригодится. Раз распороли один раз, распорют и второй, значит, закрывать надо так, чтобы больше никому не захотелось.

Бить по матушке я не собирался, это я уже проходил. А вот вниз, в саму трещину, туда, откуда они лезут, на ту сторону… Там ведь уже не Земля. Там что-то чужое, и пусть это чужое само разбирается, когда к нему в гости прилетит всё, что у меня накопилось.

Я слез с тороса и пошёл к трещине. Строители даже не отвлеклись, у них хоть небо падай, пластины всё равно будут подогнаны. Зато боевые развернулись все разом, и клешни у них поднялись так слаженно, будто кто-то ими управлял. А потом из трещины вышли хозяева.

Сначала я принял их за людей. Издалека, в пару, против низкого солнца, и фигура человеческая, и две руки, и две ноги, и голова там, где ей положено. Потом они подошли ближе, и я понял, почему ошибся только издалека.

Похожи они были на нас так, как бывает похож черновик на чистовик. Всё вроде на месте, но вытянуто, словно пробовали руку и ещё не решили, какими нас делать. Длинные руки, длинные пальцы и шея длиннее, чем надо. Кожа отливала перламутром, и на морозе от неё шёл пар. Глаза тёмные целиком, без белков. А на шее, от ушей и вниз, тянулись узоры, которые я сперва принял за татуировки, пока они не шевельнулись. Жабры.

Одежды на них почти не было, если не считать тех же серых пластин на плечах и на груди. Холода они, похоже, не замечали совсем. Вода стекала с них и замерзала, не успев долететь до льда, а потом звенела под ногами мелкими бусинами.

Впереди шёл один, и я сразу понял, что он у них старший, хотя волос у этого народа, кажется, не бывает. Перламутр у него был тусклее, а узоры на шее темнее и глубже. Остальные держались на шаг позади, и ни один не пытался его обогнать.

Старший остановился, не доходя до меня, посмотрел своими чёрными глазами, долго, внимательно, и произнёс:

— Уходи.

Сказал он это по-русски. С очень странным выговором, будто каждое слово сначала подержал во рту и только потом решился выпустить, но вполне понятно.

— Это ещё почему? — поинтересовался я. — И откуда ты русский знаешь?

— Она слышит вас, — ответил старший. — Мы слышим её.

Он чуть наклонил голову, и узоры у него на шее разошлись и снова сомкнулись.