Глаза ещё привыкают к темноте, но мне и не нужны глаза, чтобы почувствовать, как её тело устраивается рядом.

— Твоя очередь.

— Всё твоё, Коул.

— Её. И я держал её прошлой ночью. Теперь твоя очередь.

Она забирает у меня плюшевого оленёнка.

— Вместо того чтобы устраивать обратную опеку, — говорит, засовывая игрушку между нами, — пусть она охраняет твою добродетель.

— Какую добродетель?

— Спокойной ночи, Коул, — отвечает она, и по голосу слышно, что она улыбается.

— Спокойной ночи, Риз.

Я лежу, глядя в потолок. Сон — последнее, что приходит в голову. Украдкой поворачиваю голову. Риз делает то же самое.

Есть старая фраза — «пени за твои мысли». С учетом инфляции я бы отдал все, что у меня есть, чтобы узнать, о чём думает она.

В груди сжимается сожаление: я так и не ответил на её вопрос о доме. Она впустила меня в болезненную часть своей жизни, а я не смог открыть ей хоть малую часть своей. Хотел бы. Хотел бы быть смелее.

Скажи уже, трус.

Сердце стучит в горле, но я стараюсь звучать спокойно:

— Моя мама ушла от нас.

Риз замирает.

Гораздо легче говорить об этом в темноте, чем там, на террасе. Так я не вижу её лица, не вижу, как она реагирует на то, что даже родная мать меня не захотела. Если я не смог удержать женщину, которая меня родила, как смогу удержать кого-то другого?

— Мне было девять, — продолжаю я. — Однажды вечером она уложила меня спать, а утром её уже не было. Когда отец посадил нас с сестрой и сказал, что мама не вернётся, я не поверил. Это же нелепо, правда? Отец всегда говорил, что у нас идеальная семья. Зачем было уходить?

Тишина. Потом я чувствую, как её пальцы находят мои и переплетаются с ними.

— Но она всё-таки ушла, — говорю я. — Ушла от отца, лучшего человека на свете. От нас с сестрой — своих детей. Наверное, мы просто больше ей не были нужны.

Риз молчит, но спустя вечность сдвигает Бисквит в сторону и придвигается ближе. Кладёт руку мне на грудь, голову — на плечо.

Я сглатываю и накрываю её руку своей. Она теплая, как то, что передаёт её жест: я рядом.

Её пальцы рисуют что-то на моей груди, и я закрываю глаза, прижимаясь губами к её волосам.

— Выбор твоей мамы ничего не говорит о тебе, — тихо произносит она, — но многое говорит о ней.

Ком в горле мешает дышать. Её голова лежит на моей груди, и вдруг становится легче, чем когда-либо.

В детстве я часто думал, что сам виноват — не убрал игрушки, слишком придирался к луку в спагетти…

Я давно понял, что всё сложнее.

Но понять — не значит поверить.

— Риз?

— М-м?

— Знаю, это не моё дело, — говорю, — но, думаю, тебе стоит поговорить с Меган.

Её пальцы замирают.

— Скажи ей, что чувствуешь.

Она вздыхает.

— Это только заставит её чувствовать себя хуже. А она и так чувствует.

— Потому что знает, что поступила плохо. Она была не лучшей подругой.

— Но я сама сказала ей, что можно встречаться с ним, Коул. Более того, настояла.

— Ты это искренне сказала?

— Да, — отвечает она.

Неубедительно. И она это знает.

— Я хотела это чувствовать, — добавляет. — Отказывать ей в любви показалось мелочно.

— Послушай, Риз, — говорю я. — Понимаю, ты не хочешь ссор, но тебе нужно, чтобы тебя услышали. Я бы многое отдал, чтобы сказать маме, как её уход ударил по нам с отцом и сестрой. Как теперь я не могу выдержать трёх свиданий, потому что боюсь, что меня снова оставят. Или что продал свой дом, потому что он заставлял меня мечтать о семье. Речь не о том, чтобы Меган стало больно. Сейчас вам обоим больно. И честность — единственный способ это исправить.

Она молчит несколько секунд.

— А если это разрушит дружбу? Если она не выдержит правды?

Я делаю глубокий вдох.

— Значит, дружба себя исчерпала. Но это не твоя вина. Настоящие отношения не просто переживают правду — они ею живут.

Её пальцы снова начинают двигаться по моей груди — медленнее, задумчивее.

— Наверное, ты прав.

— Конечно, прав, — говорю я, чувствуя, как её волосы щекочут мне губы.

Линии на груди становятся всё менее четкими, а через пару минут её дыхание выравнивается.

Я смотрю в потолок.

И понимаю, какой я лицемер. Учу Риз говорить правду, а сам скрываю самую большую из всех.

Я влюблен в неё.

Риз

Не припомню, чтобы хоть раз спала без одеяла — точно не специально и точно не так, чтобы не проснуться среди ночи и не укутаться. Но едва я начинаю приходить в себя, первое, что замечаю, — ноги открыты.

Открываю глаза и замираю.

Лицо Коула — всего в паре сантиметров от моего. Его темные ресницы лежат на щеках, ровные и длинные.

Мой взгляд медленно скользит ниже: его рука лежит на моей талии, моя — зеркально на его. Одеяло сбилось в кучу у ног, чуть ниже переплетённых ног.

В памяти вспыхивает вчерашний вечер.

Как я хотела, чтобы Коул открылся мне на террасе. Он не смог. Или я так думала.

Сердце сжимается, когда я смотрю на его спящее лицо. Думаю о мальчике, который однажды проснулся, а мамы больше не было. Мне хочется обнять его, прижаться, расцеловать каждую доступную часть его лица.

За эти дни в домике я узнала, какой он — забавный, обаятельный, прирожденный сердцеед. Но только вчера поняла, что он и сам с разбитым сердцем. Если раньше я думала, что влюбляюсь, то теперь понимаю — всё гораздо глубже.

Да, всё началось с игры. Но теперь я давно еду по дороге под названием «реальность». И после вчерашнего поцелуя почти уверена — Коул в машине рядом.

Он шевелится, и сердце у меня трепещет, будто воробей в ладонях. Что он подумает, когда проснется и поймёт, где и с кем лежит?

Сегодня знаменательный день: мы официально пересекли границу его «правила двух свиданий». Даже самое свободное толкование не допускает больше двух дней и ночей вместе.

Его ресницы дрожат, и вот уже я вижу знакомые голубые глаза. Он смотрит прямо на меня и улыбается так, что внутри всё превращается в мягкую лапшу, политую соусом из облегчения и радости.

— Доброе утро, Риз Писес, — хрипло говорит он.

Я терпеть не могу эти конфеты, но, когда он произносит это прозвище, готова пересмотреть мнение.

— Доброе.

Он опускает взгляд на наши руки и приподнимает бровь.

— Моя защитная оболочка, похоже, не выдержала. Добродетель при мне?

— Какая добродетель?

Он снова улыбается и притягивает меня ближе, так что моя голова оказывается у него под подбородком.

И это… блаженство. Будто каждая часть меня наконец нашла своё место.

Снизу доносится звон — что-то гремит на кухне.

— Пойду помогу, — говорю я, хотя уходить отсюда — настоящая пытка.

— А я должен принять душ, — отвечает он. — И почистить зубы.

— Полностью согласна.

Моя реплика вызывает у него «наказание» — щекотку, от которой я, захлебываясь смехом, скатываюсь с кровати. Коул падает рядом, и я смеюсь до одышки… и понимаю, что жду.

Жду, когда он снова поцелует меня. Он не делает этого. Наверное, хочет сначала почистить зубы. Надеюсь.

Он исчезает в ванной, а я иду на кухню, будто плыву по воздуху.

В кухне только Меган. Я невольно замираю — вспоминаю разговор с Коулом вчера вечером.

Она поднимает глаза и улыбается, помешивая что-то в большой миске.

— Привет.

— Привет! Ты сегодня одна на завтрак?

— Брейди жарит бекон на гриле.

Я выглядываю в окно и морщусь.

— Там же холодина.

— Знаю. Но он уверен, что жареный на гриле бекон лучше, чем на плите или в духовке.

Я беру нож и подхватываю фрукты.

— Брейди вообще-то привередливый в вопросах бекона, — вырывается у меня, и я тут же понимаю, что зря сказала.

Взгляд Меган на долю секунды скользит ко мне, потом в сторону.

— Ага. Это правда.

— Как тебе нарезать бананы? — быстро перевожу разговор.

— Просто кружочками. К панкейкам.