Все остальные внутри — смотрят фильм. Я думал, Риз захочет присоединиться, но стоило ей увидеть звёзды, как она натянула чистые шерстяные носки и предложила выпить какао на террасе.

Я не помню, чтобы когда-то говорил «да» быстрее.

Наверное, она почувствовала мой взгляд — оборачивается и улыбается. Полуулыбка, чуть застенчивая, напоминает о том, что было раньше, и у меня внутри что-то сжимается. Она поцеловала меня. Без зрителей, без игры. Просто потому, что хотела. И я до сих пор пьянею от этого воспоминания.

Я открываю дверь и выхожу в холод.

Она двигается, оставляя место рядом, я сажусь, закидываю руку на спинку дивана. Риз устраивается ближе, пристраиваясь под моей рукой так, что мне почти физически больно от ощущения покоя.

Звёзды яркие, небо чистое, как бывает только в ледяную ночь. Слишком холодно, чтобы растаял лёд и мы смогли уехать.

— Почему ты продал дом? — спрашивает она вдруг.

Я моргаю, не ожидая такого.

— Хочешь сказать, зря продал?

— Конечно нет. Я от него без ума. Просто… он же идеальный.

От её слов внутри разливается тепло.

— Спасибо.

Она ждёт продолжения, и я, вздохнув, добавляю:

— Просто почувствовал, что пора к новому.

Она вертит кружку в руках.

— Потому что тебе всё быстро надоедает?

Я поворачиваю голову, пытаясь понять, откуда такой вывод.

— Нет. Просто я строил тот дом не для себя. Для семьи. — Отпиваю какао, стараясь не представлять Риз там — с мужем и детьми.

— А ты не хочешь семью? — спрашивает она.

Грудь сжимается, но я натягиваю улыбку.

— Жизнь не особенно продала мне эту идею, — отвечаю. Хотя, глядя на неё, понимаю: хочу.

Она изучает моё лицо, будто ждёт, что я поясню.

— Почему? — наконец спрашивает.

Хочу рассказать. Всё. Почему я мечтаю о доме, полном смеха, где стены дрожат от детских шагов, но боюсь поверить, что это возможно. Чтобы рассказать, пришлось бы говорить о маме. А я о ней не говорю. Никогда. Слишком больно.

Риз отворачивается к огню.

— Семьи — это сложно, — тихо говорит она, выдыхая и поднимая взгляд к небу.

Я думаю о её родителях, которые к ней не приезжают. О том, как Брейди бросил её, не предупредив. Может, она понимает, что значит быть нежеланной, лучше, чем я думал.

— Знаешь, — говорит она, откинувшись спиной к моей груди, — из тебя вышел бы отличный отец.

Горло сжимается, я пытаюсь сглотнуть комок, но не выходит. Мой отец был лучшим. Работал много, но всегда находил время поиграть со мной, прийти на матч, отвезти за слашем. Он был добрым, веселым, просто хорошим. А потом мама ушла. И всё рухнуло. Если уж она смогла уйти от нас — от мужа, от детей, — значит, ни одна семья не застрахована.

Хочу всё выговорить. Рассказать Риз — про маму, про отца, про себя, про то, что чувствую к ней. Но вместо этого прижимаю губы к её волосам и вдыхаю, пытаясь унять это тепло, пока не перегорит.

— Ты принес то, что обещал? — вдруг спрашивает она.

Я улыбаюсь.

— Даже лучше. — Лезу в карман толстовки, и Риз подается вперёд, освобождая место.

Разжимаю ладонь — там горсть сладостей Reese's.

— Ну что, устроим решающий тест?

— Никакого теста, Коул, — говорит она, беря из руки шоколадку в форме ёлки.

— Э, нет, — я выхватываю её обратно. — Будет дегустация.

Она смотрит строго, но губы выдают улыбку.

— Ладно.

Начинаем с драже Reese's Pieces. Она морщит нос и качает головой, пережевывая.

— Пропорции ужасные. Тут даже шоколада нет, Коул. А ведь это же обещание Reese's — шоколад и арахисовая паста. А тут сплошное нарушение контракта. Неудавшиеся M&M's с арахисовой пастой. Будто M&M's изменил Reese's с банкой просроченного арахисового масла.

Я не удерживаюсь от смеха.

— Зато вкусный роман.

Она снова качает головой и берет ёлку.

— Вот сравни с этим. Reese's начинали с классических кружочков — мини-версии были шагом назад, но с фигурками они наконец нашли идеальный баланс.

Она вскрывает упаковку, ломает шоколадку пополам и кладёт мне в рот кусочек.

— Видишь? Нет жёсткой шоколадной корки. Мягко, тает во рту, паста и шоколад идеально сливаются. Совершенство.

— Совершенство — это ты, — вырывается у меня.

Она поднимает глаза и смеется, немного растерянно.

Я не хотел это говорить. Просто… сказал. Надо держать язык за зубами. Лейбл «фиктивный парень» уже трещит по швам, как дешевая наклейка из доллар-стора.

— Ну так что? — поддразнивает она. — Признаешь, что Reese's Pieces хуже?

Я делаю вид, что обдумываю.

— Слишком мягкие, — выношу приговор.

Она смотрит с видом смертельного разочарования.

— Безнадежный, — говорит и снова устраивается у меня на груди.

Безнадежный — да. Безнадежно влюбленный в свою «ненастоящую» девушку.

Мы болтаем еще полчаса, она рассказывает смешные случаи из своей стоматологической практики, её пальцы лениво играют с моими. Потом я делюсь историями с ремонтов — теми, что заставили бы ведущих HGTV нервно хихикать.

Огонь почти догорел, остались только угли, редкие искры взлетают в воздух, когда её смех переходит в зевок.

— Пора спать? — спрашиваю, не желая рушить этот кусочек рая.

Она кивает, глаза сонные.

Хочу поднять её на руки и отнести внутрь, но она успевает встать первой, прежде чем я решаюсь, стоит ли делать вид, что это часть моей роли.

Мы чистим зубы рядом, и за две минуты трижды встречаемся взглядами в зеркале — оба с пастой на губах и одинаково глупыми улыбками.

Вернувшись в комнату, она тянется к надувному матрасу.

— Нет, — говорю я, выхватывая его.

— Да, — отвечает она, пытаясь отобрать обратно.

Я не сдаюсь. Она понятия не имеет, что эта штука — бомба замедленного действия, только не взрывается, а сдувается.

— Коул, — говорит она. — Так будет честно.

— Риз, — отвечаю. — Мне нормально.

— Я все равно сплю на этом матрасе. Хочешь ты или нет. Так что сдавайся и бери кровать. — Поднимает подбородок упрямо.

— Ты не можешь спать на нем.

— Почему?

Я морщусь, замолкаю на пару секунд.

— В нём дырка.

Её глаза расширяются.

— То есть…

Я ничего не отвечаю.

— Когда ты сказал, что «выпустил воздух утром»…

— Технически я не соврал. Просто выпустил его, когда спал на матрасе.

Она зажмуривается.

— Наверное, это было ужасно. Особенно после падения на льду!

— Переживу.

Наши взгляды встречаются. Именно это сказала Риз перед тем поцелуем.

— Ты не будешь спать на полу, Коул. Запрещаю.

— Вот это командир, — усмехаюсь я. — Пойду на диван к Брейди. Там, может, хватит места.

— Брейди храпит. И они всё ещё смотрят кино, диван занят. Ложись в кровать. Она большая, а я обещаю не воспользоваться ситуацией.

Я не сдерживаю смех.

— Это что, обещание Риз?

Она улыбается и толкает меня к кровати.

— Именно. Даже не прикоснусь к тебе.

Я останавливаюсь, оглядываюсь через плечо и улыбаюсь.

— Я думал, обещание Риз — это идеальное сочетание шоколада и арахисовой пасты, а не их разделение.

Она толкает меня сильнее.

— Сегодня ночь твоих любимых Reese's Pieces. — Она бросает на меня одеяло. — Ты под защитой мерзкой, непроницаемой сахарной оболочки.

Я натягиваю покрывало на ноги, пока она идёт к выключателю.

— Всегда мечтал, чтобы кто-нибудь шептал мне нежности, — говорю я. — Очень приятно.

Она улыбается и гасит свет.

— Не привыкай.

Её шаги звучат по ковру, пока она возвращается к кровати.

Моё подшучивание растворяется, уступая место чему-то другому. Нервозности, наверное. Она так спокойно относится к тому, что мы спим в одной кровати. А мне, кажется, понадобится стена из подушек высотой с Вавилонскую башню, чтобы удержать себя в руках.

— Кому достаётся Бисквит? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Тебе, — отвечает она, забираясь под одеяло.