— И всё. Прибавлять не стану.

Его перебили два раза, и ни разу с той стороны, с какой я ждал.

Первым — тот из двоих от Совета, что помоложе, в студенческой тужурке.

— Вы сказали: платили. Кто платил?

— Не знаю. Из рук брал, в руки отдавал.

— А нынче кто вам платит?

Комиссионер посмотрел на него и ответил не сразу, и это было единственное место, где он ответил не сразу.

— Нынче никто, — ответил он и посмотрел на дверь, за которой этого «никого» полагалось бы искать.

— Тогда отчего вы здесь?

— Оттого, что господин подполковник попросил.

— И всё? — переспросил Овсянников.

— И всё, что я знаю сам.

Молодой повернулся ко мне, и вопрос, который он задал, был тот самый, которого я ждал с утра и на который заготовил ответ, и заготовленный ответ мне не пригодился.

— Господин подполковник. Вы ему что-нибудь обещали?

Соврать было легко. Он бы не проверил, и никто в комнате не проверил бы, и комиссионер, я знал наверное, не сказал бы ни слова: он и не сказал.

— Обещал. — И в комнате переменилось: до этой минуты меня слушали, а тут стали разглядывать.

— То есть как это — обещали?

— Выйти с ним отсюда вместе и пройти через двор не спеша.

В комнате стало тихо, и в этой тишине я в первый раз услышал, как это звучит со стороны.

— Это всё?

— Это всё. Денег я ему не давал и не дам, и просить об услуге у него мне нечего.

Молодой подумал, не спеша и не притворяясь, что не думает.

— Ладно. По крайности вы сказали сами. Дальше давайте.

Кто писал. И вот тут я обязан был сказать вслух то, что мне было невыгодно.

— Прежде чем я разложу, — сказал я, — прошу принять к сведению границу. В первом ряду у меня три бумаги, связанные только приёмом. Из них рукою писана одна: июньский лист. Циркуляр третьего числа пришёл по проводу, и руки в нём нет вовсе. Разъяснение седьмого — печатное, набранное, и там тоже нет ничьей руки. Сличать почерк по ним нельзя, и я не стану.

— Тогда чем же вы их связываете? — спросил Овсянников.

— Приёмом. Только приёмом. Это доказывает, что все три сделаны одинаково, и не доказывает, что все три сделаны одним человеком. Я говорю об этом первым, чтобы никто потом не сказал, что я на этом сыграл.

Тут я разложил на столе три бумаги: июньский лист, циркуляр по линии от третьего числа и разъяснение от седьмого.

— Прошу поглядеть не на смысл. Прошу поглядеть, чего в них нет.

И я стал показывать по одной.

— Первая. Июньская. Здесь стоит: принято столько-то пудов, отпущено столько-то, остаток такой-то. Все три числа мои и все три верны, они есть в моей ведомости за июнь, ведомость у Мансурова, сверяйте. — Я подождал, покуда Мансуров подтвердит. — Теперь скажите, чего тут нет.

Молчали все.

— Тут нет срока. Не сказано, за какой месяц принято, и не сказано, что отпущено по наряду, выписанному в мае. Оттого выходит недостача в двести с лишним пудов, которой не было.

— А была? — спросил один из двоих от Совета.

— Не было. Наряд майский, отпуск июньский, по бумагам разные месяцы, по делу одна и та же мука. В моей ведомости это оговорено строкой. В этой бумаге строки нет.

Я взял вторую и положил её так, чтобы Рожнову было видно с его места.

— Циркуляр по линии, третьего числа. «Движение не останавливать ни при каких обстоятельствах». Верно. Не сказано: кроме случая, когда впереди занятый перегон.

— И что из этого? — спросил тот же.

— Из этого то, что телеграфист в Любани третьего числа держал состав на входном и считает себя виноватым. Он ничего не нарушил. Он исполнил.

Третью я взял последней.

— Разъяснение седьмого числа. Сказано, как быть за пределом округа. Не сказано, как быть внутри, где командований три.

И тут я сделал то, чего не собирался делать с утра и что придумал за минуту до этого.

— А теперь — не его и не из этого ряда, — сказал я и положил рядом оттиск своего уточнения. — Эта моя. Пункт пятый: действие настоящего — Петроградский военный округ. И всё.

Овсянников поднял бумагу и прочёл.

— А дальше что было написано? — Овсянников не отдал бумагу.

— Дальше было написано: вне его части исполняют приказы своего командования. Второго марта ночью, в наборном цехе, эти сто семьдесят знаков не влезли в сорок строк, и я снял их своей рукой.

Никто не заговорил.

— Стало быть, приём тот же. — Молодой в тужурке сказал это без нажима, и оттого вышло хуже.

— Приём тот же. — Это стоило мне больше, чем всё, что я говорил до того.

— А разница в чём?

— Разница в том, что он делал это нарочно, а я потому, что не влезало. Через полгода, когда обе бумаги лягут рядом в дело, разницы не увидит никто, и правильно не увидит.

— Приём один, — сказал я. — Берётся верное число или верное правило. Отбрасывается определение: при каком условии, за какой срок, из какого разряда. Остаётся то, что нельзя оспорить, и вывод, который из этого не следует. Ни одной лжи. Проверяющий сверит и подтвердит.

Рожнов взял циркуляр и прочёл его весь, шевеля губами.

— Я по этому третьего числа отправил маршевую роту в ночь, зная, что перегон занят. — Рожнов сложил циркуляр и не отдал его обратно. — И оказался виноват.

— Вы не оказались. Вы окажетесь, когда спросят.

Тексты я отодвинул и разложил второй ряд: июньский лист, список нижних чинов четырнадцатой роты и три канцелярских отношения, писанные в шестнадцатом году. Вот здесь была рука, и здесь можно было сличать.

Овсянников сличал дольше всех и сличал правильно: не по отдельным буквам, а по тому, где кончаются строки, как ставится выносная и куда уходит нажим. Перед ним лежали пять рукописных образцов.

— Рука одна. — Овсянников не сразу отнял палец от строки. — Вот под этим я подпишусь. Под остальным не подпишусь, и вы сами сказали почему.

— Сам сказал, и не отказываюсь.

Оставалось назвать, и я оттянул это ещё на полминуты, разбирая на столе то, что и так лежало ровно.

Я знал эту фамилию с тринадцатого года, а в этом деле — с четырнадцатого февраля, и все эти три недели произносил её только про себя, и один раз написал на полях и вымарал.

— Бумаги писал рядовой четырнадцатой роты Аркадий Павлович Вельяминов, — сказал я. — Бывший капитан, разжалован по приговору военного суда в декабре четырнадцатого года. Мне он известен с тринадцатого года по службе.

Потом я сел, и стало тихо.

Первым заговорил Овсянников, и заговорил по делу.

— Июньский лист — его. Прочее — его приём, и подписывать я это не стану. Куда вы намерены подать то, что сходится?

— В том и вопрос.

— Я вам отвечу. Я это две недели искал по своей части. — Он сложил руки поверх бумаги. — Подавать некуда.

— Совсем некуда?

— Считайте. Жандармов нет с четвёртого. Полиции нет.

Он загибал пальцы и не торопился.

— Военно-окружной суд. Я не нашёл человека, который сказал бы мне, заседает он или нет. В одном месте говорят — заседает. В другом — судьи не собираются.

— Остаётся командующий войсками округа.

— Остаётся. Третий день не могу узнать, кто у него по судной части. В приёмной говорят приходить завтра, и это уже третье завтра.

Он разогнул последний палец.

— И положим, предали. Приговор надлежит утвердить. Кто нынче утверждает — мне не сказал никто.

— Дисциплинарным порядком?

— Он не в вашей команде и не в моей.

Молодой в тужурке слушал это, стоя у окна, и тут он повернулся.

— Господин подполковник, а зачем вам суд?

— То есть как это — зачем? — переспросил я.

— То есть у нас в комитете четырнадцать человек и ещё сорок по первому слову. — Он сказал это просто, без вызова, будто договаривался о наряде на дрова. — Вы всё показали, и всё сходится, и мы поверили. Скажите адрес, и завтра его не будет.

Не будет — это могло значить многое, и по его лицу нельзя было понять, что именно, и я думаю, что он и сам ещё не решил.

Я стоял и считал, потому что это был первый раз за четыре месяца, когда мне предложили результат.