Про Хрулёва он прибавил уже в спину, обыкновенным голосом:

— У него, к слову, четверо. И отсрочка выправлена по месту.

Вечером десятого я переписал перечень набело — два листа, как обещал, — и отвёз на Знаменскую.

Мансуров читал вслух, останавливаясь на каждой строке, и на четвёртой я услышал в своём тексте то, чего не заметил, когда писал: телеграф у меня стоял без человека. Хлеб был с пекарем, вода со сторожем, больница с сестрой, а телеграф — сам по себе, будто аппарат работает без руки.

Я дописал: телеграфист, назначенный по смене и записанный поимённо.

— Условия три. Первое: это не программа, и назвать это программой нельзя ни в разговоре, ни на бумаге. Второе: не резать. Если у вас кто-нибудь напечатает пять строк без шестой, я опровергну публично. Третье: имя моё стоит под всем перечнем. Ссылаться на меня можно только полным текстом.

— Мне это будет стоить или вам?

— Обоим и будет стоить.

Он положил лист на колени и накрыл ладонью.

— Николай Петрович, я не смогу этого удержать.

— Понимаю не хуже вашего.

— Тогда зачем даёте?

— Нельзя требовать подписи от пекаря и от прачки, не поставив своей.

Он молча потянулся за очками, которых на носу не было.

Домой я шёл пешком. На Знаменской мело от угла, у ворот жгли что-то в железном ведре, и трое грелись, повернувшись к огню спинами, потому что ветер шёл им в лицо.

Прибавилось: три фамилии, шестая строка и одна ручательная бумажка.

Убыло: конторщик Хрулёв на станции Дно.

Рука пошла вписывать его во вторую графу, и я остановил её на первой букве.

Оставалось третье.

Шестую строку нельзя проверить на кружке. У прачки нет караула, у часовщика с телефоном нет оружейной.

Такие люди в городе есть, и стоят они в запасных батальонах, где по бумаге числится одно, а налицо другое, и где в казарме, рассчитанной, я думаю, на тысячу двести, живёт четырнадцать тысяч.

В тот же вечер, вернувшись, я сел писать Сабурову рапорт с просьбой об осмотре одной запасной части — любой, на его усмотрение, — по вопросам расквартирования, продовольствия и внутреннего наряда.

Про шестую строку в рапорте не было ни слова.

Очередь к третьему котлу шла вокруг двора в три оборота и у самого котла сбивалась в ком.

Ком этот держался плечо в плечо, был он шириной шагов в семь при ширине прохода в три, и оттого людей с краю выдавливало в снег. Один упал на колено, поднялся и не потерял места только потому, что за него держались.

Котлов в этом дворе было три, и кормились с них четыре роты. Работал третий: первые два кончились в половине десятого.

Раздатчик бил черпаком по краю бака, и на каждый удар ком подавался вперёд.

— Не напирай! — крикнули из середины. — Не напирай, я сказал! Он же тебе не отдаст скорее!

От крика стало хуже.

Я стоял у ворот шестую минуту и уже понимал, чем это кончится, когда от крыльца пошёл человек.

Он не бежал и не кричал. Вошёл в ком сбоку, там, где напирала задняя половина, положил руку на плечо крайнему и назвал роты:

— Вторая, назад до водокачки. Четвёртая, где стоишь. Раздача по третьему котлу — четвёртая, потом вторая, потом кто с ночного наряда.

Ком держался ещё. Потом отдал назад на полтора шага, потом ещё, и очередь снова стала в один ряд, а хвост её пошёл к водокачке сам, без понукания.

Он постоял ещё минуту, посмотрел, как раздают, отошёл к стене и прикурил с одной спички.

Погон на нём был старшего унтер-офицера.

— Костюченко, — сказали за моей спиной. — Павел Ефимович. Он у меня во второй.

Я обернулся на голос.

Полковник был сухой, лет пятидесяти, сутулый от привычки читать на ходу; в левой руке он держал сложенные листы и, здороваясь, переложил их в правую, чтобы подать левую, а после спохватился и переложил обратно.

— Рожнов. Предписание ваше я прочёл: расквартирование, продовольствие, внутренний наряд. — Он кашлянул коротко и в сторону. — Вы всё видели. Извиняться не стану.

Казарму строили в девяностых годах и строили на роту с запасом.

Нары в ней шли в четыре яруса, и четвёртый был под самым потолком, так что человек там лежал, не имея возможности сесть. Между ярусами были протянуты верёвки, на верёвках сушились портянки, и оттого воздух был не тяжёлый даже, а плотный: его приходилось отодвигать, входя.

В одиннадцатом часу утра на нарах лежало человек триста. Не спали — лежали, потому что стоять было негде, а сидеть не на чем.

На четвёртом ярусе, у окна, лежал на боку пожилой солдат и что-то шил, держа работу перед самым лицом: разогнуться он не мог, а свету было ровно столько, сколько давало окно.

— Давно тут? — спросил я снизу.

Он глянул вниз, увидел шинель и погоны и полез с нар.

— Лежи, не вставай.

Он всё-таки слез, потому что так было положено, и стоял передо мной, держа в руке иглу с ниткой.

— С Покрова, ваше высокоблагородие.

Четыре месяца. В начале войны переменный состав держали здесь два месяца, а нынче вдвое дольше, и человек, взятый в октябре, к февралю всё ещё сидел в столице и шил.

— Отчего не отправили?

— Не могу знать. Списки читают, меня не читают.

Числа Рожнов давал сам, не дожидаясь вопроса, и давал в том порядке, в каком их спрашивает всякий, кто хоть раз читал строевую записку.

По списку — двенадцать тысяч четыреста.

Налицо — девять тысяч семьсот с небольшим; разница в две с лишним тысячи не значит, что их нет: часть в командировках, часть в лазаретах, часть в бегах, и по каждой графе своя бумага, а сходятся эти бумаги раз в месяц.

Мест на нарах по постройке — тысяча семьсот. Лежит на них восемь тысяч двести, считая четвёртый ярус.

— А остальные полторы тысячи?

— По обывательским квартирам, по чайным, по двум сараям и по одному пустому лабазу.

— Списки квартирного довольствия у вас?

Рожнов помолчал, прикидывая ответ.

— Списки ведёт не батальон. Их ведёт квартирная комиссия при округе, и последний свод мне присылали в ноябре.

— Стало быть, где живут полторы тысячи ваших людей, вы сегодня не знаете.

— Не знаю где.

Я попросил список. Он сказал, что дать не может, потому что дать нечего.

Тогда он повёл меня в чайную за углом — показать хоть одно место.

Чайная была закрыта с осени, самовары холодные, и в двух комнатах жило сорок с чем-то человек. Спали на полу и на столах. Печь топилась, дрова возили из батальона, и это было единственное, что связывало этих людей с частью, кроме утреннего построения.

— А считает их кто?

— Унтер приходит утром и вечером.

— А что с ними днём?

— А днём они одни, ваше высокоблагородие. Сорок два человека, и никого над ними. — Рожнов задержался в дверях, не входя. — И таких мест у меня одиннадцать. Да ещё тысяча с лишним по квартирам, по двое и по трое, и тех я не считаю вовсе.

В комнате были три колоды карт, одна гармонь и ни одной винтовки.

Приёмный покой был во втором этаже того же корпуса и состоял из одной комнаты на двадцать коек.

Лежало в ней тридцать четыре человека, и фельдшер сказал, что за январь через комнату прошло больше четырёхсот, из них с воспалением лёгких восемьдесят с чем-то.

— А тяжёлых куда?

— В городские, ваше высокоблагородие. Только их не берут.

— Отчего же не берут?

— Оттого, что мы военные, а они городские, и у них своих без нас сто девяносто на сто двадцать коек. — Фельдшер сказал это без злобы, будто речь шла о погоде. — Возьмут, если привезти и оставить. Так и возим.

Сто девяносто на сто двадцать я слышал в декабре от Веры Андреевны. Нынче у неё сто девяносто восемь.

— В январе вышел приказ развернуть батальон в полк, — сказал он, когда мы вышли на воздух. — Управление полка, учебная команда, караульная, починочная мастерская, нестроевая рота. Рот у меня шестнадцать. Мастерской нет. Нестроевая одна на всё. Управления полка нет, есть я и три человека.