Внизу поставил чин, фамилию, комнату, часы приёма и час, когда положил.

Крышку с чернильницы я снял и поставил рядом: пусть будет видно, что ею пользовались. Бумагу оставил на бюваре, посередине, и придавил её пресс-папье, потому что от двери сквозило.

Писарь смотрел на меня из приёмной и ничего не сказал.

Известие пришло в седьмом часу — не по проводу, с человеком.

Мансуров разыскал меня у себя в управе, куда я зашёл за вагонными числами, и рассказал коротко: подробностей у него не было.

Отказался. Не принял и не отклонил, а подписал бумагу о том, что примет верховную власть только тогда, когда о том выскажется Учредительное собрание, и до тех пор просит всех подчиниться Временному правительству.

— Просит?

Мансуров сел и снял очки.

— Мне передали двое, и оба на этом слове остановились сами. Там было положено «повелеваем». Он велел заменить на «прошу», и настоял, и говорят, что настаивал он один против всех.

Я сидел и разбирал это по своей части, и по моей части выходило вот что.

Всю зиму мы имели бумагу, которая никого не убеждала и всех обязывала. Нынче получили бумагу, которая всех убеждает и никого не обязывает. Между этими двумя вещами и лежит всё, что нам предстоит.

— Где подписывали, не сказали?

— Сказали. На квартире, в детской комнате, за ученической партой. — Мансуров произнёс это ровно и без выражения. — Настоящей, с откидной крышкой. Другого стола в комнате не нашлось.

Я не нашёлся, что ответить, и мы посидели молча.

— Николай Петрович, — сказал он наконец, — вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. Это значит, что с нынешнего дня всякий приказ исполняется по доброй воле, и всякий, кто его отдаёт, сперва должен уговорить.

— Я не о том. — Он надел очки обратно. — Я о том, что до вечера не было одной верховной подписи, которой подчинились бы и там, и тут. Ни одного часа с полудня. Пусто.

— Восемь часов.

— Каких восемь?

— Я обсчитался. С полудня и по сей час — седьмой на исходе, стало быть семь. — Я посчитал вслух, потому что вслух вернее. — Полтораста тысяч в гарнизоне, весь рабочий Петроград, двести пятьдесят вёрст дороги под нами, и семь часов без одной бумаги, которой подчинились бы все разом. И ничего не случилось.

— Как это ничего?

— Так. Поезда ходили. Хлеб пекли. Караулы стояли.

Я убрал папку под мышку.

«И ничего не случилось» я сказал вслух и сам себе не поверил. За семь часов я не выходил дальше Мойки и знал город по лентам.

На Фонтанку я зашёл без четверти семь.

Овсянников стоял у аппарата военного провода, и бланк у него был уже написан: восемь адресов, один вопрос, внизу место для двух фамилий. Свою он вписал заранее.

— Я думал, вы не придёте.

— Я тоже так думал.

Я вписал свою над его и поставил час. Отбили в семь, как он и сказал.

Он сложил ленту, поблагодарил и ушёл, и всё это заняло минут шесть.

С этого часа восемь человек, которых собрал Карцев и которых я четыре месяца ни с кем не делил, отвечали двоим.

Оттуда я пошёл на Кирочную — смотреть своими глазами, действительно ли ничего.

Прошин ждал меня во дворе, у того же навеса, и в руке у него было три листа.

— Ваше высокоблагородие, поглядите. Мне утром велено разводить караул по-старому. — Он подал первую. — Это из округа, за вчерашним числом.

Вторая была из военной комиссии и велела до особого распоряжения караулов не менять.

Третья была от ротного комитета и велела караул выставить, но своих, и по своему списку.

— Все три пришли нынче?

— Все три нынче. Первая в девять, вторая к обеду, третья вот сейчас. И все три, ваше высокоблагородие, к одному часу: развод в шесть утра.

Я разложил их на ящике под фонарём и перечёл все три подряд.

Ни одна не отменяла двух других. Ни одна не была отдана человеком, чью фамилию можно было прочесть. И все три требовали одного караула, у одних ворот, в один час.

— Из округа что велено дословно?

— «Развод производить порядком мирного времени». — Прошин читал, отставив бумагу от глаз. — «Караул от второй роты».

— А что комиссия?

— «Караулов до особого распоряжения не менять». То есть кто стоит, тот и стоит. А стоит у нас третья, с вечера второго, ещё по прежнему порядку.

— А что от комитета?

— «Караул выставить по прилагаемому списку». Список ихний: шестеро от рот, четверо из нестроевой и двое писарей.

— Сколько человек в разводе?

— Двенадцать. По три от второй и третьей, четверо из нестроевой и двое писарей.

— А что велено по округу?

— По округу все двенадцать от второй. — Прошин помолчал. — Ваше высокоблагородие, вторая с третьей позавчера у цейхгауза схватились. Двое с тех пор не разговаривают.

— Кто из троих придёт проверять?

— Из округа не придут. — Прошин ответил сразу, и было видно, что он это уже обдумал. — Из округа третий день никто не ходит. Из комиссии могут прислать, а могут и нет. А комитет придёт непременно, потому что он тут же, в казарме, и ему до ворот сто шагов.

— Значит, исполнится третья.

— Стало быть, третья. — Он свернул бумаги в трубку. — Только я, ваше высокоблагородие, служу не комитету.

Я начал говорить то, что говорил нынче одиннадцать раз до девяти утра, — составьте свою бумагу и поставьте в ней фамилию, — и остановился на середине.

Бумаги были составлены. Все три, все настоящие, и ни одной нельзя было не исполнить.

— Пишите четвёртую. — Я вернул ему листы. — Не приказ. Ведомость.

— Это какую же ведомость?

— В четыре графы. Первая: что велено первым листом и кем получен. Вторая и третья — то же. И четвёртой: что сделано на самом деле, за чьей фамилией и в котором часу.

Прошин подумал, глядя в сторону ворот.

— Это выйдет, что я сам себя записываю.

— Это выйдет, что вы один в этом дворе будете знать, что тут случилось.

— А ежели по ней и взыщут?

Он спросил и стал ждать, и я видел, что ждёт он не утешения.

— Могут, — сказал я. — Это я вам обещать не берусь.

Он ушёл в караульное помещение за чернилами, а я остался стоять под навесом.

Во дворе за это время не переменилось ничего. Из ротного помещения слышно было, как двое спорят о жалованье. Под фонарём таял снег и капало с железа. У ворот стоял часовой, поставленный ещё вчера по третьей бумаге, и стоял он ровно так, как поставили бы его и по первой.

Двенадцать человек и три приказа. Развод в шесть утра.

К шести придут все трое.

К шести должны были прийти трое. Я пришёл первым.

Во дворе было ещё темно, и у ворот стоял тот же часовой, которого поставили второго вечером, ещё по прежнему порядку. С тех пор его не сменили: три вчерашние бумаги велели три разные вещи. Прошин ходил вдоль навеса, и под фонарём на ящике лежала его ведомость в четыре графы, придавленная камнем от ветра.

Первым из троих явился комитет — в полном составе, пятеро: четверо от рот и один от команды, и со списком.

Вторым, без четверти семь, пришёл поручик от военной комиссии — молодой, в новой шинели, с папкой. Третьего не было вовсе: из округа не пришёл никто, и это оказалось важнее двух пришедших.

— Караул от второй роты, — начал поручик, раскрыв папку. — По приказу из округа за второе число.

— Приказ из округа отменён нашим постановлением, — отозвался старший из комитета.

— Каким постановлением?

— Вчерашним, ночным.

Поручик поглядел в папку и не нашёл там, что на это отвечать.

— Постановление в письменном виде есть?

— Есть. — Старший подал ему листок, писанный от руки.

— Тут ни одной подписи нет.

— Тут одиннадцать подписей.

— Одиннадцать чьих?

— Наших. — Старший сказал это спокойно, и это был лучший ответ, какой в тот час можно было дать. — Роты второй, третьей и нестроевой.