Поручик стал читать одиннадцать фамилий, и читал он их долго, потому что не знал ни одной, и по лицу было видно, что он ищет среди них хоть одну, которую можно проверить.

Я стоял в стороне и считал. Двенадцать в разводе. Пятеро в комитете. Один поручик. Один часовой, стоящий вторые сутки.

Три власти в этом дворе, и три бумаги, и ни одной подписи под ними. Считать было нечего.

Прошин подошёл ко мне сбоку и сказал вполголоса, не оборачиваясь:

— Господин подполковник, а мне-то что писать?

Он выговорил это до конца и не поправился, и я в ту минуту не обратил внимания, а после вспомнил и понял, что он-то приказа ещё не получал.

— Пишите то, что было.

— А ежели скажут: почему допустил?

— Значит, впишете, что я при этом был, и мою фамилию тоже.

Кончилось всё в семь без малого, и кончилось не решением.

Комитет выставил свой караул — по трое от второй и третьей рот, четверых из нестроевой и двоих писарей, как у него и было записано. Поручик записал в папку, что караул выставлен не по приказу, и уехал. Прошин записал в четвёртую графу, что сменил в семь ноль пять и по чьему списку.

А сменённый часовой, отстоявший тридцать шесть часов, спросил у меня, кому он теперь сдаёт пост, и я не сумел ответить сразу.

Четвёртого числа с утра газеты вышли с обоими актами разом.

Я прочёл их в конторе, стоя, и держал я в руках первую за неделю печатную бумагу, о которой нельзя было спросить, кто её подписал. Под одной стояла фамилия, под другой — другая, и обе были не те, с которыми я служил двадцать лет.

К девяти в четырнадцатую комнату пришли не жалобщики. Пришла депутация.

Их было трое, все из запасного батальона на Охте, где я не бывал ни разу, и старший держал под мышкой сложенную газету.

— Ваше высок… — Он тоже споткнулся на этом слове, но выговорил до конца, потому что другого пока не выучил. — Нам маршевое пополнение велено готовить. К десятому.

— И что вы хотите от меня?

— Мы хотим, чтоб вы прочли. — Он развернул газету и показал пальцем, и палец у него стоял ровно на нужной строке: он это место знал. — Пункт седьмой.

Я прочёл. Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

— Мы участие принимали, — сказал старший. — Двадцать седьмого вышли первыми на Охте. Об этом всякий скажет.

— Кто вам эту газету дал?

— Ротный и дал. Он и читал вслух.

Я перечёл пункт ещё раз, медленно, и стал искать, чем на него возразить, и не нашёл.

Это была не листовка и не постановление собрания. Это была правительственная бумага, напечатанная в казённой газете, и она обещала им прямо то, о чём они просили, и обещала не Советом, а тем правительством, которому им завтра служить.

— Пункт этот верен, — сказал я. — Возразить мне нечем.

Старший не обрадовался. Он посмотрел на своих и обратно на меня, и вид у него стал такой, будто ему стало хуже, а не легче.

— А фронту тогда кто?

— Это вы у меня спрашиваете?

— У вас. Больше не у кого. — Он сложил газету пополам и не убрал. — Ваше высок… господин подполковник, вы поймите, мы не бегуны. У меня в роте половина с четырнадцатого года и двое с медалями. Мы за то и вышли двадцать седьмого, чтоб порядок был. А порядок первым нам же и разрешил остаться.

— Вы этого не просили.

— Мы просили, чтоб нас не разоружали. Про фронт мы не просили ни слова. Мы не то что не пойдём — мы бы пошли, ежели по-человечески. Только бумага-то нам разрешила не идти. Кто пойдёт, тот при ней и дурак.

Он сложил газету и убрал под мышку тем же движением, каким вынул, и по этому движению было видно, что разговор для него кончен.

— Читайте восьмой, — сказал я.

Он развернул обратно и стал искать, и нашёл не сразу: восьмого он вслух не слышал.

При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам.

— Ну и что мне с того?

— В одной бумаге. Седьмой и восьмой, друг под другом, за одними подписями. — Я взял у него газету и положил на стол, чтоб видели все трое. — Седьмой говорит: вас из города не выведут. Восьмой говорит: покуда вы в строю и при службе, дисциплина строгая. Оба верны. И оба вам придётся исполнять разом.

— Так они же врозь тянут.

— Врозь, и тянут в разные стороны.

— Кто ж тогда решит, который сильнее?

— Никто. Тот, кто написал седьмой, и тот, кто написал восьмой, — одни и те же люди, и они не заметили.

Старший помолчал, глядя на газету.

— Тогда я вам скажу, как у нас в роте решат, — проговорил он наконец. — У нас решат так: который пункт нам читали вслух, тот и сильнее. Восьмого нам не читали.

Кожухов пришёл шестого, во втором часу, и пришёл не спрашивать.

Он был председателем комитета второго батальона, тридцати с небольшим, из мастеровых. Говорил он медленно: взвешивал. Со мной он держался ровно, как держатся с человеком, которого не боятся и не уважают, а просто имеют в виду.

— Собрание постановило сменить ротного второй роты, — сказал он, сев. — Я пришёл узнать, куда об этом сообщается.

— Никуда не сообщается.

— То есть как никуда?

— Так. Порядка такой замены нет. Ни бланка, ни того, кому подать, ни того, кто утвердит.

— Значит, и запрета нет.

— И запрета тоже нет.

— Тогда я вам прочту вашу бумагу, — сказал Кожухов и вынул из-за пазухи оттиск, сложенный вчетверо и обтёршийся на сгибах. — Ту, что в «Известиях», в углу третьей полосы. Пункт третий: комитет не отменяет командира в бою.

— Так и напечатано.

— В бою. — Он не отпустил оттиска. — А мы не в бою. Мы в казарме на Кирочной, и боя у нас с двадцать седьмого не было. Вне боя, значит, и отменили.

Я взял оттиск и посмотрел на свои же сорок строк.

Пункт третий стоял так, как я его писал, и в нём было ровно то, что Кожухов прочёл.

Сто семьдесят знаков я снял в ту ночь с пятого пункта, и снял потому, что не влезали. А в третьем никто у меня ничего не отнимал. Слов «и вне боя» там нет оттого, что я их не написал.

— Вы это сами составили? — спросил Кожухов.

— Сам от начала до конца.

— И «в бою» сами написали?

— И это писал сам.

— Тогда я вас спрошу. Что ж вы не написали «и вне боя»?

Соврать было легко, и врать пришлось бы недолго: набор, дыра от объявления, сто семьдесят знаков. Я даже начал.

— Оттого, что не подумал.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное. Потом откинулся на спинку и улыбнулся — единственный раз за весь разговор, и не мне, а куда-то в сторону окна.

— Не подумали. Вот это хорошо, это я запомню. А у нас теперь ротный второй роты сидит в канцелярии и не выходит, потому что ему сказали, что он больше не ротный, и он не знает, врут или нет. И я не знаю. И вы не знаете.

— И я не знаю.

— А бумага ваша знает. — Он забрал оттиск и убрал обратно за пазуху. — А написано в ней не то, что вы хотели.

— Что вы намерены делать?

— То же, что делал. — Он застегнул тужурку. — Я вашу бумагу в роте читал и буду читать дальше, а нынче меня зовут ещё в два места. Я её и там прочту.

— Прямо как есть?

— А как же ещё. — Он в первый раз посмотрел на меня прямо. — Слово в слово, как напечатано. Я от себя не прибавлю ни буквы.

У дверей он обернулся.

— Вы не думайте, я не в упрёк. Мне в ней всё нравится, кроме одного слова. Кабы вы то слово убрали, я бы за неё стоял.

— Какое слово?

— Вот это: «в бою».

Ротного второй роты звали Кушнерёв, и я к нему сходил в тот же день.

Он сидел в батальонной канцелярии, за чужим столом, и перед ним лежала стопка бумаг, которые он не читал. Ему было под пятьдесят, из выслужившихся, и китель на нём был обужен по старой мерке — по той, какая была на нём, когда он его получал.