Тосно, Любань, где сидели двое, Дно, Луга, Плюсса, Вырица, Батецкая и Струги. В Плюссу я послал тоже, хотя вчера она молчала весь день и молчала, надо думать, не по своей воле.

Приказ шёл туда бумагой, в тюках, с поездами, и должен был идти сутки, а то и двое. Мой лист лёг на аппарат и пошёл сразу.

Ответы стали приходить к восьми, и первым, как всегда, отбил Гурьев из Любани: принял, перепишу, раздам по станции. Из Луги Лаптев ответил, что прочтёт завтра при разводе. Из Дна Хрулёв спросил, кому доносить, если в части прочтут только приказ и не прочтут разъяснения. Из Тосно Тропин не ответил вовсе, и Плюсса опять не ответила.

Хрулёву я ответил, что доносить некому, и что это и есть то, чего мы не успели написать.

Домой я не пошёл. В восемь часов утра в четырнадцатую комнату придут по объявлению, набранному сорока строками в нижнем углу третьей полосы, — придут при любой из четырёх властей, потому что адрес отпечатан, а власть ещё нет. Мне оставалось решить только одно: во сколько прийти туда самому.

Я решил прийти в семь.

Первым в комнату четырнадцать вошёл дворник.

Я пришёл в семь, потому что в объявлении стояло «от девяти до трёх», а человек, который сам напечатал свои часы, обязан прийти раньше них. В коридоре уже сидели. Семеро на подоконнике, двое у стены, и по тому, как они сидели, было видно, что сидят с шести.

Дворник был из первых, в фартуке поверх полушубка, и держал бумагу в двух руках, на весу, как держат полную тарелку.

— Ваше высокоблагородие, вот. Мне велено чистить, а мне не велят.

Бумага была домовая книга, и в ней с двадцать восьмого февраля не стояло ни одной отметки. Кто велел чистить — околоточный, которого больше нет. Кто не велит — комитет дома, которого позавчера не было.

— Кто вам не велит?

— Да они не то что не велят. Они спрашивают, по чьему я распоряжению. А я по околоточному. А околоточного нет.

— А в книге у вас с какого числа не отмечено?

— С двадцать восьмого. Двадцать седьмого ещё отметили, а с двадцать восьмого некому.

Я записал ему на четвертушке три строки: что двор такой-то, что снег с панели убирается по обязанности домовладельца, а не по чьему-либо распоряжению, и что за неубранное отвечает домовладелец, а не дворник. Поставил чин, фамилию и час.

Он прочёл её всю, шевеля губами, и остался недоволен.

— Тут всё про то, кто отвечает. А мне-то чистить кому?

— Чистить вам. Я написал, чтоб с вас не спрашивали чужого.

— А. — Он сложил бумагу вчетверо и сунул за пазуху, под фартук. — Ну, это дело.

Комната была та самая, в которой я сидел с января: стол, два стула, шкаф без ключа и окно во двор. К семи часам в ней было холодно — топили через день, — и я не снимал шинели весь этот день, и все, кто входил, тоже сидели одетыми.

Следующего я звал уже из коридора: дверь я оставил открытой. Так выходило быстрее, а быстрее было нужно: к девяти часам, когда объявленный приём должен был только начаться, я принял одиннадцать человек.

Все спрашивали одно и то же и спрашивали разными словами.

Артельщик с Николаевской: наряд выписан на управление, которого нет, — можно ли выдать по нему муку, если придёт с бумагой не тот, кто выписывал. Фельдшер: покойников из лазарета не берут без разрешения, а разрешение подписывал полицейский врач. Женщина в трауре: муж служил в городской хлебной лавке, лавку заперли, за жалованьем идти некуда, и в конторе ей сказали идти в контору.

Двое пришли не со своим. Выборные от нестроевой роты, оба немолодые, оба из мастеровых, принесли приказ, велевший сдать инструмент в цейхгауз, и второй приказ, велевший инструмента не сдавать.

— Который исполнять?

— Кто их подписал?

— Мы за тем и пришли. — Старший развернул обе разом, положив на стол, и придержал ладонями, чтоб не свернулись. — Тут «военная комиссия». Тут «совет солдатских депутатов». Фамилий нет ни на той, ни на другой.

Обе были писаны за вчерашнее число. Обе на думских бланках с гербом. Обе без номера.

Я разложил их рядом и минуту смотрел на две пустые строки, где полагается стоять человеку.

— Что за инструмент?

— Слесарный. Тиски, ключи, метчики. Мы при паровозном сарае работаем, у нас без него станет.

— Сколько его?

— Три ящика. Мы их с четверга в мастерской держим: в цейхгаузе замок сбит.

Это я знал: замок в цейхгаузе сбили ломом двадцать седьмого, при мне.

— Тогда слушайте, что я вам скажу, и слушайте до конца. Ни ту ни другую вы исполнить не можете: обе к вам не обращены, в них не сказано, кому именно. Первую вы исполните — вторые придут и спросят, по чьему велению отдали. Вторую исполните — первые спросят то же.

— Мы это и без вас знаем, — сказал младший. — Мы за другим пришли.

— За чем же вы пришли?

— Скажите, что нам записать. Мы согласны хоть так, хоть эдак, лишь бы записать, что не сами придумали.

На это у меня ушло четверть часа.

Мы составили лист: три ящика, что в них, где стоят с четверга, кто из роты за них отвечает поимённо, и что до получения приказа за чьей-либо подписью инструмент остаётся на месте и выдаётся под расписку по одному предмету. Внизу расписались оба, и я поставил час.

— А ежели придут и заберут?

— Заберут — впишете, кто взял и когда. Больше от вас ничего не требуется, и больше с вас не спросят.

Старший читал лист долго и, дочитав, сказал не мне, а второму:

— Видал? Про ящики две бумаги, а про людей ни одной.

Всем я говорил одно и то же, и говорил то, что можно было сказать честно: если под бумагой нет фамилии, исполнять её нельзя, а не исполнять опасно, и потому надо составить свою, где фамилия будет.

После девяти пришли ещё двое, и больше не пришёл никто. Объявленные часы приёма — от девяти до трёх — я просидел один, если не считать того, кому очередь была не нужна.

В одиннадцатом часу пришёл человек, которому очередь была не нужна.

Он вошёл, когда у меня сидел второй из поздних, и стал у стены, и стоял молча, пока тот не вышел. Я его узнал сразу: это он позавчера в правом крыле требовал у меня семь фамилий и сказал напоследок «подумайте».

— Овсянников, — назвался он теперь. — Подполковник. При военной комиссии.

— Я помню вас без фамилии.

— Тогда она была не нужна. — Он сел, не спросив, и положил перед собой папку, не открывая её. — Николай Петрович, я вернулся за тем же самым, но говорить буду иначе, потому что за двое суток переменилось всё. Позавчера я вас просил. Нынче прошу в последний раз, и прошу не я.

— А кто же тогда?

— В том и дело, что никто. — Он сказал это ровным голосом. — Я двое суток ищу, чью подпись ставить под приказом по гарнизону. Военный министр назначен вчера. В городе его нет: по вчерашним сведениям, он в Пскове или в поезде, и других у меня нету. Военная комиссия подписывает «комиссия». Совет подписывает «совет». Округ молчит. Командующий назначен вчера и в город ещё не приехал: там некому подписать ровно так же, как некому здесь.

— И потому вам нужна моя сеть.

— Мне нужны эти фамилии и часы приёма. — Он всё-таки открыл папку и вынул один лист. — Потому что это единственная вещь в этом городе, которая нынче работает. Не сеть даже. Восемь человек, которые отвечают, когда их спросят.

— Они отвечают мне.

— Они отвечают на вопрос, а не вам.

Я принял у него лист и прочёл. Это была форма запроса, составленная грамотно и по-служебному, и внизу стояло место для фамилии отвечающего.

— Если я отдам, назавтра они станут отвечать «всё благополучно». Я это вам говорил.

— Говорили. Тогда я вам не поверил. Теперь верю. — Он забрал лист обратно. — Оттого и говорю иначе.

Он открыл папку до конца и вынул второй лист, и на этом были фамилии. Восемь.

Лаптев, Луга. Хрулёв, Дно. Тропин, Тосно. Гурьев, Любань. И ещё четыре, с фамилиями и станциями; должности против них были проставлены его рукой и не везде верно.