— «Приказы по службе и в бою исполняются немедленно, и обсуждению в строю не подлежат».

— «В строю» вон. — Рожнов не спорил и не убеждал. — В строю никто и не обсуждает. Обсуждают в казарме, а исполнять всё равно надо.

Костюченко сидел на краю реала и слушал, наклонив голову к плечу.

— Тогда и мне надо своё. В том же пункте. Отдавший приказ называет себя.

— Это четвёртый.

— Это первый. Иначе первый пункт про нас, а четвёртый про вас, и кто дальше первого читать станет.

Перенести означало вынуть восемь слов и вставить одиннадцать. Тридцать шесть знаков лишку.

— Это лишняя строка, — отозвался Бережной от своего реала, не оборачиваясь. — А лишних строк у вас нет: сорок и сорок.

Мы все трое обернулись, а он этого не заметил.

— Тогда четвёртый вынимаем вовсе, — сказал я. — Он в первый и сложится.

Второй был про оружие: счёт ведут комитет и командир вместе, лист один, подписей две. Его не тронул никто, и Рожнов сказал только: «Второй мой».

— Вон первую половину девятого, — сказал Мансуров. — «Настоящее разъяснение не отменяет и не изменяет ничего в постановлениях Совета». Кто захочет, всё равно прочтёт как отмену, а кто не захочет — тому и не надо.

— Тут вы неправы, — сказал я. — Это единственная строка, которую нельзя вынимать. Она не для читающего. Она для того, кто станет это перепечатывать.

Мансуров подумал и согласился — единственный раз за час. Вылетело в итоге вот что: три оборота вежливости, два «в целях» и весь седьмой пункт, писанный мною и лучший из девяти, — про то, что часть, отказавшаяся исполнить приказ, обязана письменно назвать причину и лицо, принявшее решение.

Костюченко вынул его одной фразой:

— Это правильно, и этого никто не сделает. А коли не сделает никто, то за это станут судить тех, кого поймали.

— Это ставится не для тех, кто откажется. Это ставится для тех, кого потом станут спрашивать, отчего не отказались.

— Ваше высокоблагородие. — Он в первый раз посмотрел на меня прямо. — Через год спросят у меня. И я предъявлю бумагу, где моей рукой написано, отчего рота не пошла. Вы этого хотите?

Я хотел этого и не нашёл, что ответить. Осталось семь.

— Читайте набело, — сказал Рожнов.

Я прочёл, и Бережной слушал, считая на пальцах не слова, а строки, и на четвёртом пункте загнул четвёртый палец.

Первое: приказ по службе исполняется немедленно; отдающий называет должность и фамилию.

Второе: оружие считают комитет и командир вместе, лист один, подписей две.

Третье: комитет не отменяет командира в бою.

Четвёртое: всякий приказ части называет срок и отвечающего за исполнение.

Пятое: действие настоящего — Петроградский военный округ; вне его части исполняют приказы своего командования.

Шестое: спорно только то, о чём есть письменное постановление Совета.

Седьмое: настоящее ничего не отменяет; оно называет, кто отвечает.

— Тысяча четыреста девяносто, — сказал Бережной. — Не влезет. С концевыми это сорок две строки текста, а у меня сорок всего. И одну из сорока займёт ваш петит. Стало быть, тексту остаётся тридцать девять. Три строки вон, не меньше ста десяти знаков.

Сто десять можно было выгрызть по слову из всех семи пунктов. Цельным куском снималась только вторая половина пятого — сто семьдесят.

Я снял сто семьдесят с пятого — с того, который написал сам и на котором настоял один. Вылетело всё, что стояло после точки с запятой: «вне его части исполняют приказы своего командования». Осталось: действие настоящего разъяснения — Петроградский военный округ.

Ни Костюченко, ни Рожнов не заметили. Мансуров заметил и промолчал.

У бумаги, в которой не написан предел, предела и нет. У этой предел был назван, а что за ним — уже нет.

— Три знака вправо ещё влезут, — прибавил Бережной. — Четыре — нет.

Он взял листок, поставил верстатку и начал набирать, и с этой минуты говорить было уже не о чем: всё, что мы сказали бы дальше, стоило бы вынутых строк.

Подписи под разъяснением не стояло. Стояло, как и под приказом: учреждение — и всё.

Бережной набрал шесть строк, остановился и не стал набирать седьмую.

— Внизу пусто. Место, куда идти спрашивать. Комната, часы, должность и фамилия.

— Так у него же тираж, — сказал Костюченко. — Тут кто хочешь прочтёт.

— Тираж, — согласился Бережной. — Про приказ нынче говорят — миллион оттисков, отдельным листом. Врут, должно быть, а и половина много. Наш номер против того невелик.

Седьмой пункт отменял титулование офицеров и заменял его словами «господин генерал», «господин полковник». Я прочёл приказ дважды, сосчитал в нём девять кусков и этого не заметил вовсе. За день меня назвали высокоблагородием пять раз, и пять раз я отозвался.

Приказ по военному ведомству за номером восемьсот четвёртым я помнил с училища и мог бы прочесть наизусть: военнослужащим воспрещается вступать в какие-либо союзы, группы, организации, общества и партии и присутствовать на собраниях и манифестациях всякого рода. Я его не нарушал: ни в союз, ни в группу я не вступал и на манифестациях не был.

Все четверо ждали и молчали, и Рожнов при этом смотрел не на меня, а в пол.

Он один знал, чего это стоит, потому что сам третьи сутки ходил без шашки. Офицеров в эти дни разоружали на улице, и разоружали по фамилии: приносили список и сверяли. Я собирался напечатать свою в казённом органе тиражом, о котором тут говорили — миллион, вместе с адресом и часами, когда меня можно застать сидящим.

— Пишите, — сказал я. — Северцев. Эс, е, вэ, е, эр, це, е, вэ. Подполковник. Комиссия по продовольствию столицы, комната четырнадцать, от девяти до трёх.

Бережной набрал эту строку и, прежде чем поставить её на место, снял оттиск на ноготь и подал мне посмотреть — единственный раз за весь день, когда он что-то мне подал. Строка на ногте вышла вдавленная, без краски, и читалась прямо: очко у литеры зеркальное, а отпечаток с него — нет.

— Ошибок нет. — Ногтя он не убрал. — Фамилию свою сверьте.

Я сверил.

— Ставьте.

Он поставил.

Четыре версии пришли раньше, чем я дошёл до провода, и пришли не по моему запросу.

Телеграфист на Фонтанке подал мне ленту молча: я стоял над ним, и он видел, что я всё равно прочту. Первая передавала, что государь отрёкся в пользу сына при регенте. Вторая — что в пользу брата. Третья — что отречения нет, а будет ответственное министерство и государь остаётся. Четвёртая передавала, что подписано ещё нынче днём и что бумагу везут.

Все четыре шли по одному и тому же проводу, в один и тот же час, и все четыре были от людей, которые честно повторяли то, что им сказали на их станции.

Я стоял с лентой минуты три.

Разъяснение ссылалось на постановления Совета и на приказы военной комиссии Государственной думы. К утру и то и другое могло стоить не больше, чем бумага, на которой напечатано, и тогда мой лист становился бы вздором за подписью подполковника Северцева, комната четырнадцать, от девяти до трёх.

Отправлять по этому проводу я права не имел: со вчерашнего вечера телеграммы к отправке принимались только за подписями двенадцати лиц, и я не из них. Запрос был такой же телеграммой, сколько его ни называй вопросом.

Я разбил разъяснение на восемь запросов, в каждом — по одному вопросу и по одному пункту: принято ли у вас такое-то правило и как понимать такой-то случай. Вышло длиннее втрое. Телеграфист прочёл первый, отложил и позвал дежурного — одного из тех, чью подпись станция принимала.

Дежурный прочёл первый запрос и восьмой.

— Вы распоряжаетесь или спрашиваете?

— Спрашиваю, как поняли уже напечатанное.

Он подписал все восемь. Книга лежала там же, на локте у телеграфиста, и вчера в правом крыле мне о ней сказали вслух: провод казённый, всякий запрос записан — час, станция, кому и от кого. Я вписал восемь строк со своей фамилией; рядом в каждой стояла разрешающая подпись. Только после этого отбили на все восемь окон.