Я стоял и молчал дольше, чем полагается стоять перед нижним чином.

В двенадцатой армии стоит сводная особая часть, и командует ею штабс-капитан Туров, и в ней две тысячи человек, и полторы сотни из них я знаю по фамилиям. Ей я четыре месяца слал числа. Из неё мне писали, что прочли обе бумаги в один вечер и оттого не рассыпались.

Мешок ехал туда же.

Мешок.

У меня в кармане лежало три бумаги. Девять строк, по которым меня надлежит допускать и ничего больше. Его памятка, двадцать два пункта, взятая мною с чужого лотка. И четыре строки моих, писанных в ночь на двадцать третье, которые я не сумел никуда снести.

А у него на этом же вокзале, у этого же выхода, с утра стоял мешок.

Я вернулся в вагон и сел у окна.

Мы шли в одну армию. Он — с утра, из мешка, в карманах у людей, которые повезут его дальше сами, оттого что им дали даром и просить за это ничего не станут. Я — в сорок пять минут двенадцатого, во втором классе, с бумагой, которую надо предъявить.

Который из нас придёт первым к какой части — этого не знал ни он, ни я, и узнать это было нельзя ни по какому расчёту, оттого что расчёт тут не работал: у него не было ни маршрута, ни срока, ни адреса, а была команда пополнения, едущая кто куда, и мешок.

Поезд тронулся без свистка и без объявления, как ходили в те дни. За окном отошла платформа с фонарями, потом склады, потом чёрное.

Я вынул свои четыре строки и перечёл их в третий раз за сутки, и в третий раз они мне не понравились, и я всё-таки убрал их обратно: других у меня не было.

Хлеб в городе пекли, больницы работали, подвоз шёл, и по обеим сторонам от него стояли люди, которые в феврале стреляли друг в друга. На тех улицах и в тех дворах, за которые я отвечал, с тех пор между ними не стреляли — и всякий читал присягу по-своему и был уверен, что читает по бумаге.

До Пскова было семь часов с четвертью.