Второе: маршрут. Конверт с полевым штемпелем, который шёл почтой честно и нёс не то, что в нём лежало: складки не сходятся, июньский лист в них не ложится. Значит, вложено в столице. Значит, вложил тот, у кого были обе вещи разом — настоящий след и бумага без следа.

Третье: два адреса, куда носили пакеты. Оба я знаю. Первый — закрывшаяся год назад редакция, и там взять нечего. Второй я знаю с января и не назову никогда и никому.

Четвёртое: человек, который их носил. Он у меня есть весь, с фамилией, конторой и вывеской над дверью.

Пятое: рука. Список нижних чинов четырнадцатой роты, где против фамилии стоит отметка «из разжалованных, к строевой годен, в наряд не ставить», и три канцелярских отношения, писанные его рукой при адъютанте осенью шестнадцатого года, — их выдали мне в батальонной канцелярии под расписку, и я их помню построчно.

Я разложил это по столу в один ряд и стал считать, чего не хватает.

Первое соединялось со вторым: лист и конверт лежали рядом, и то, что лист в складки не ложится, видно было всякому на просвет, без меня. Второе соединялось с третьим: конверт ушёл отсюда, из столичной канцелярии, двадцать восьмого мая, без указания части, через полевую, — а я привёз его обратно из Риги в ящике вместе с листом Карцева. Стало быть, вложил тот, у кого были обе вещи разом, и был он здесь, а не там.

Третье с четвёртым не соединялось.

Носивший был у меня весь, до вывески над дверью, — и во всех моих бумагах его не было ни разу. Ни в одной записи, ни в одном черновике я не написал его фамилии, и это не осторожность: я её просто не писал.

Пятое стояло отдельно и держалось на моём глазе. Три образца почерка и список роты — это не улика, это сходство. Сходство доказывает тот, кто его видит, а видел его я один.

Стало быть, не хватало одного: чтобы носивший сказал это вслух при ком-нибудь, кроме меня. А его фамилию я обещал не называть: ему — на двадцать второе, а себе, двадцать первого февраля у заводского забора за Нарвской заставой, — насовсем.

Контора его была на месте, и вывеска на месте, и крюк на двери тот же.

Он меня узнал сразу и не удивился.

— Ваше высокоблагородие.

— Господин подполковник. Отменено пятого.

— Знаю. — Он сходил и накинул крюк, как накидывал в первый раз. — У меня уж и клиенты так говорят. Садитесь.

Я сел и сказал, зачем пришёл, и уложился в три фразы.

Он выслушал не перебивая. Потом положил на стол свои чистые руки — тем же движением, что и месяц назад.

— Стало быть, вам нужно, чтоб я подтвердил при третьем лице.

— Нужно, и без этого не сойдётся.

— И вы понимаете, что вы у меня просите.

— Понимаю. В прошлый раз вы мне сказали, что вам за ваш ответ грозит меньше, чем мне за мой вопрос.

— Сказал. — Он помолчал. — Вы затем и пришли, чтоб я это повторил?

— Я пришёл узнать, переменилось ли.

Он встал, прошёл до окна и обратно, и я в первый раз увидел его не сидящим.

— Переменилось, и не в ту сторону, куда вы думаете. — Он сел. — Прежде мне грозило мало: закона на меня не было. Нынче закона нет ни на кого, и это, ваше… господин подполковник, хуже. Прежде я знал, кто может меня взять и за что. Нынче взять меня может всякий, кто соберёт сорок человек. Ни за что. Просто так.

— Вас никто не тронет. — Я услышал сам, чего стоит такое обещание в марте семнадцатого года.

— Меня тронут первым. — Голоса он не повысил. — Я комиссионер. Я ношу чужие бумаги за деньги. Спросите на любой улице, кого вешать первым, — назовут меня прежде банкира.

Я поискал, что на это возразить, и не нашёл.

— Что вы хотите? — Я убрал руки со стола, чтобы не было видно, как мне это неприятно.

Он не ответил сразу и прежде отошёл к окну, поглядел во двор и вернулся.

— А вам это к какому числу?

— К девятому. Позже не годится.

— К девятому. — Он подумал. — Стало быть, дня три. За три дня я всё равно ничего другого не придумаю.

— Так вы подтвердите? — Я сидел прямо и старался не двигать руками.

— Подтвержу. При ком угодно и что угодно из того, что было. Числа, часы, места. Себя назову.

— Что взамен? — Я знал, что взамен будет, и мне было важно, чтобы он назвал это сам.

— Взамен вы после этого выйдете со мной на улицу.

Я не понял и переспросил взглядом.

— Не понимаете. — Он опять встал. — Объясню. Я скажу это при ваших людях. Они разойдутся, и завтра по городу пойдёт, что комиссионер такой-то носил анонимные пакеты офицерам. Не «подтвердил» и не «помог». «Носил». Так и перескажут. И правильно сделают.

— И что из этого выйдет? — Я подался вперёд, и стул подо мною скрипнул.

— И через неделю ко мне придут. Не по бумаге и не по суду. Придут человек тридцать, спросят про подвал, и я им отвечу, а после меня не станет.

Он сел обратно, придвинул стул и упёрся локтями в стол.

— Вы мне этого не можете обещать?

— Обещать не могу, — выговорил я и сам поморщился от того, как это прозвучало.

— И правильно, что не обещаете. Обещали бы — я бы не поверил. А выйти вы можете. Со мной, при них, под руку не под руку, но рядом, и не спеша, и через двор, где стоят. Чтоб видели, что подполковник Северцев со мной идёт.

— Это вас не спасёт, — сказал я. Другого довода у меня не было.

— Может, и не спасёт. — Он не стал спорить и не стал соглашаться. — Отсрочит. Тридцать человек не приходят к тому, за кого поручился офицер, покуда офицера не убрали. Вас уберут к лету, я думаю. Мне довольно.

Я считал. За четыре месяца я поставил фамилию под шестью бумагами, и всякий раз это стоило названного. Тут платить надо было не фамилией, а двадцатью шагами по двору рядом с человеком, который берёт деньги за перенос чужих пакетов, — и пройти их медленно, чтоб успели разглядеть.

— Хорошо.

— Не «хорошо». — Он подался вперёд. — Скажите словами, что вы это сделаете. Мне нужно услышать.

— Я выйду с вами и пойду медленно.

Он откинулся и улыбнулся — за оба наших разговора это случилось однажды.

— Вот теперь верю.

Восьмого числа я всё-таки пошёл искать бумагу.

Мне нужна была подшивка за февраль: две газеты, где мой перечень напечатали половинами, и та поправка петитом, с которой всё началось. Без них цепь висела в воздухе, потому что первое звено было газетным.

Подшивки не было, и я обошёл три конторы, прежде чем поверил в это окончательно.

Не в том смысле, что её не выдали. Её не существовало: февральский том полагалось сшить в первых числах марта, а с двадцать пятого февраля по пятое марта столичные газеты почти не выходили, и россыпь за месяц, лежавшая в конторе без присмотра, разошлась на растопку и на обёртку. В конторе, куда я пришёл, мне показали пустую папку, и заведующий сказал, что так нынче у всех и что в последние дни февраля кое-что выходило, а что там выходило — он и сам не знает: одни говорят одно, другие другое, и спросить некого.

Я нашёл потом два номера — не в конторе, а у Тарабрина, который их сохранил, потому что складывает всё, где стоит моя фамилия.

В тот же день, восьмого, мне сказали, что бумаги упразднённого цензурного управления не в архиве.

Их ликвидировали, и для этого в тот самый день учредили комиссию. Я туда сходил, полагая, что раз бумаги разбирают, то, может быть, найдётся след прохождения июньского листа, — и там мне объяснили в две минуты то, чего я не понимал третий день.

Комиссия описывает и передаёт. Она не ищет, не запрашивает и не отвечает на заявления частных лиц; у неё нет ни одного человека с розыскным правом, и у неё нет права такого человека назначить.

— Что же мне делать? — спросил я, уже понимая, что вопрос глупый.

— Не знаю, — сказал мне человек со списком. — Я сам шестой день не знаю. У меня семнадцать шкафов, и я обязан сдать их по описи, а кому сдать — не назначено.

Он сидел за столом, заваленным папками так, что стола не было видно, и на левом углу у него лежала стопка отдельно, обвязанная бечёвкой.