Я провёл через новый набор первую заготовку, проверил дульце и донце, затем пропустил гильзу через кольцо. Она прошла без нажима.

Второй пресс вошёл в работу. Теперь у обещанных мною трёх дней появились два станка.

С началом дневной смены ударил колокол. Ночные рабочие передали заготовки пришедшим им на смену, после чего отправились отдыхать. Я же прошёл вдоль станков и проверил первые изделия с каждого перехода. Для этого пришлось разложить проверочные кольца по размерам, чтобы не таскать их от одного верстака к другому.

– Первую после каждой перестановки матрицы обязательно проверяйте, – напомнил я рабочим. – Если размер не тот, дальше ничего не делайте. Лучше одну заготовку потерять, чем всю партию.

– А если туго идёт, но проходит? – спросил мастер возле второго пресса.

– Тогда смотрите, где цепляется. Силой через кольцо загонять не надо. Оно для проверки сделано, а не для обжима.

Рабочий кивнул и принялся за следующую заготовку. С двумя прессами дело пошло заметно быстрее. Теперь колпачки проходили переходы одновременно, а возле горна пришлось поставить второго человека. Пётр Фомич распределил работу так, чтобы один отжигальщик занимался первыми переходами, другой – последними. При этом оба пользовались одним затемнённым местом, по очереди передавая друг другу клещи и кольца.

Вскоре обнаружилось, что заготовки начали скапливаться уже возле обрезчика. Пришлось передать ему помощника с соседнего стола, где работы пока было меньше. Через некоторое время очередь сократилась, и готовые гильзы снова начали поступать на проверку без задержек. Я время от времени подходил к писарю и смотрел записи. Теперь по ним можно было понять, сколько заготовок находится на каждом переходе и где работа движется медленнее. Если возле пресса оставалось пусто, следовало проверить вырубку. Если же колпачки накапливались перед горном, значит, отжигальщики не успевали за вытяжкой.

Постепенно рабочие и сами начали замечать подобные вещи. Пётр Фомич больше не ждал моих распоряжений, когда требовалось перебросить человека с одного места на другое.

После очередного обхода я заглянул в соседнее помещение, куда относили готовые гильзы для снаряжения. За отдельным столом сидел пожилой солдат с аккуратно подстриженными усами. Рядом стоял небольшой бочонок с капсюлями.

– Все из одного запаса берёте? – спросил я.

– Из одного, – подтвердил он. – Проверенного. Другого не дадут, пока этот не закончится. А вам что надобно?

– Посмотреть, как дело устроено, – логично ответил я.

Он молча подвинул ко мне несколько готовых гильз, а сам взял следующую. Капсюль ровно вошёл в гнездо на донце гильзы. Я осмотрел одну из законченных, потом вторую. Посадка ровная, перекоса не было.

– Давно капсюли ставите? – спросил я.

– В гильзу – третий день, – пожилой солдат усмехнулся в усы, не отрываясь от работы. – А на брандтрубку девятый год надеваю, с тех пор как шестилинейку выдали. Тут, правда, вдавливать надо, а не надевать. Но капсюль рука всё одно чует.

Теперь было понятно, почему первый капсюль вошёл без перекоса. Операция была новой для всего арсенала, но на неё посадили не первого свободного человека, а того, чьи пальцы уже тысячи раз имели дело с капсюлем. Это стоило запомнить.

К обеду мне уже почти не приходилось вмешиваться. У одного стола выбивали кружки, дальше шла вытяжка, возле горна отжигали заготовки. Я только переходил от места к месту и время от времени откладывал брак. У последнего верстака тем временем росла кучка принятых гильз.

Я как раз проверял очередную партию, когда за спиной заговорили двое рабочих:

– Пропусти, чуть туговато только. Всё равно ведь вошла.

– С кольцом не торгуются. Тульский сказал – в лом. Клади отдельно, потом разберёмся.

Я продолжил осматривать лежавшие передо мной гильзы. Одна оказалась немного длиннее остальных, и её пришлось отправить обратно на обрезку.

К вечеру второго дня меня удивил как раз обрезчик. Утром я показывал ему, как правильно выставлять меру и держать заготовку, а теперь он справлялся с работой заметно быстрее меня. Причём края получались ровнее, и возвращать изделия на исправление почти перестали. Впрочем, ничего странного в этом не было. Человек за день повторил одно и то же движение несколько сотен раз, ни на что другое не отвлекаясь. Я же успел за это время обойти всю мастерскую, проверить станки и переговорить с половиной работников. Для того и разделяли операции, чтобы каждый на своём месте набивал руку.

Когда ударил вечерний колокол, Пётр Фомич распорядился передать заготовки ночной смене. Писарь пересчитал готовые гильзы, записал остатки на каждом переходе и отметил количество брака. Я проверил записи и направился к лавке за прессом. По установленному распорядку мне полагалось два часа отдыха, после которых следовало снова обойти рабочие места. Жандарм у двери проводил меня взглядом, но ничего не сказал.

Проснулся я уже к следующей своей смене. В мастерской продолжали работать оба пресса, а возле стола писаря лежала раскрытая книга. На одном из листов, прибитых к столбу, появилась новая строка, написанная другими чернилами.

Я подошёл ближе и прочитал:

«Перед установкой проверить матрицу лоскутом ткани. Если цепляет нити – передать слесарю».

Интересно. Вчера этой записи ещё не было.

– Кто добавил? – спросил я у рабочего, устанавливавшего заготовки во второй пресс.

– Пётр Фомич велел. Ночью матрица металл драть начала. Две гильзы через кольцо не прошли, вот и остановили.

– Что нашли?

– Заусенец внутри. Слесаря позвали, он ногтем проверил и сразу место показал. Час, наверное, возился, пока вывел. Теперь нормально идёт.

Я взял лежавшую возле станка гильзу из исправленной партии и осмотрел поверхность. Никаких повреждений не обнаружилось. Проверочное кольцо прошло свободно.

– А негодные куда дели?

– В лом, как записано. Пять штук всего. Пётр Фомич велел все из той партии пересмотреть, да только на пяти задиры нашлись.

Я открыл журнал писаря. Там действительно имелась запись об остановке второго пресса, причине и времени возобновления работы. Отдельной строкой стояли пять забракованных гильз и вес латуни, который Аверкиев распорядился включить в общий учёт.

Чуть позже подошёл Пётр Фомич и остановился возле прибитого листа:

– Видел, что мы дописали?

– Видел, – ответил я. – Хорошую проверку добавили. Спасибо, Пётр Фомич.

Он пригладил усы и ещё раз взглянул на лист. Ответить постарался небрежно, но голос у него заметно потеплел.

– А чего тебя будить? – сказал Пётр Фомич. – Слесарь у меня под рукой. Заусенец нашли, тут же сняли. Я и велел дописать: каждую новую матрицу сперва тканью проверять, а потом уже латунь в неё пускать.

– Так и оставим, – согласился я. – Инструмент проверяем до первой заготовки. Нечего учиться на испорченной латуни.

Пётр Фомич довольно кивнул и отправился к горну, где отжигальщик уже приготовил новую партию. Я же ещё раз посмотрел на запись. Матрица дала порок, рабочий заметил его при проверке и остановил станок. Слесарь устранил причину, а старший мастер дополнил порядок работы. Причём всё это произошло без моего участия. И правильно, что не будили. Ради этого порядок работы и составлялся. Если при каждом заусенце придётся искать Курбатова, никакого самостоятельного производства ни здесь, ни в Туле не получится.

Я закрыл журнал и вернулся к проверочному столу. За ночь готовых гильз заметно прибавилось, а возле прессов лежали новые партии колпачков. Второй станок продолжал работать, и по звуку было слышно, что матрицы теперь идут ровно. Оставалось выдержать такой темп ещё один день. Если больше ничего не задержит работу, обещанные шестьсот гильз мы получим в срок.

На третий день работа началась с привычного удара колокола. Ночная смена передала дневной готовые гильзы, заготовки и записи о браке. Я просмотрел журнал, проверил несколько изделий из последних партий и остался доволен результатом. Оба пресса работали исправно, а возле обрезчика больше не скапливались колпачки, ожидавшие своей очереди. Пётр Фомич к этому времени уже распределил людей по местам. Мне даже не пришлось напоминать, что после смены матриц первые заготовки необходимо проверить. Рабочие делали это самостоятельно, а писарь отмечал результаты в журнале.