— На старом глубже.

— Край побит. В середине смотри — там одинаково.

Третий молча забрал обломки, и они снова сменили руки. Никто не спрашивал меня, что должен увидеть, и это было важно. Покажи я пальцем место сам — потом можно было сказать, что люди нашли то, что им показали. Сейчас каждый искал самостоятельно.

Старый кусок дошёл до человека, который, похоже, всю жизнь работал молотом. Правая кисть у него была шире моей чуть ли не вдвое. Он вообще не стал смотреть на поверхность. Провёл ногтем поперёк излома, потом по второму и вернулся к первому:

— Слой на обоих тянет.

Он передал дальше.

Я стоял у конторки. Калибр лежал передо мной, книга Сушкова — в стороне, и трогать ни то, ни другое было незачем. Писарь уже не писал. Даже он смотрел, как железо ходит по рукам. Я поймал себя на том, что считаю не людей, а проверки. Потом перестал считать и их. Смысла не было. Достаточно было того, что ни один не вернул обломки сразу со словами «разные».

Через несколько минут они начали возвращаться с другой стороны толпы. Сначала новый, потом старый. Их перехватил один из стариков, уже державший оба раньше. Он придержал железо у себя, забрал второй кусок и поставил оба на ладонь рядом. Уточнил, старому ли два года и новый ли с весны. Я подтвердил. Он посмотрел на остальных:

— Железо отлежалось по-разному, но излом один.

Кто-то возразил:

— На новом светлее.

Старик пожал плечами:

— Так он и новый.

Снова провёл ногтем:

— А рвётся одинаково.

На этот раз никто не спорил. Я подождал, пока обломки снова положат на конторку. Сушков не спешил тянуть к себе книгу, значит, ещё не закончили.

Я взял старый кусок:

— Полосу для ствола на завод уже готовой привозят?

Вопрос был несложный.

— Готовой, — ответили сразу. — Из полосы ствол и куют.

Я положил старый кусок и взял новый:

— Этот с прошлой весны, со двора, где ствол разорвало. Порок в нём сидел в полосе, ещё до ковки. Кузнец такое туда посадить может?

Кто-то сказал:

— Мог перегреть.

Другой сразу возразил:

— Тогда излом другой был бы.

— Я про порок спрашиваю, — сказал я. — Вот этот. Который ногтем нашли.

Старик, только что сравнивавший оба обломка, снова взял старый:

— Нет. Такое в готовую полосу после не засунешь.

Сбоку уточнили:

— Значит, плохая была ещё до ствола?

Старик кивнул:

— А если подменили?

Старик повернул обломок:

— Тогда подменили до того, как он из неё ковать начал. После уже чего менять?

Никто ему не ответил, потому что отвечать было нечего. Я долго искал того, кто сможет поручиться за этот излом: Захара, старого мастера, человека, который скажет: да, Тимофей был прав и всё это время вопрос был поставлен неверно. Железу не требовался поручитель. Нужно было только дать его в руки тем, кто умеет понимать железо. Пусть каждый сам проведёт ногтем. Точно так же я когда-то поставил меру на поверку во дворе Голутвина, там спор решала скоба, здесь же два обломка. Разница была только в том, сколько людей стояло вокруг.

Сушков наконец потянулся к книге, но я сказал раньше:

— Отец про эту сталь на дворе говорил. Вслух говорил, при мастерах. Его слушать не стали.

И замолчал. Больше про отца здесь говорить было нечего. Старик положил оба обломка перед Сушковым, но тот не взял их, только посмотрел. В задних рядах ещё переговаривались, но тише, чем раньше. Теперь обсуждали уже не меня, а железо.

Неожиданно народ у ограды снова задвигался. Кто-то пропускал человека вперёд. Я увидел пустой правый рукав раньше, чем лицо. Влас пришёл. Вчера у церкви он ничего не обещал, а я и не спрашивал второй раз. Он протиснулся между мужиками, остановился в двух шагах от конторки и посмотрел на лежавшее железо.

Сушков тоже заметил его. Влас кивнул на обломок, давая понять, по какому делу пришёл.

Сушков отложил перо:

— Назовись сначала. Кто таков и с чего нам твоё слово слушать?

Тот ответил так, будто перед ним лежал заводской лист и требовалось заполнить графы:

— Влас. Испытатель с приёмки. На испытании с прошлого года. Правой кисти нет с апреля.

Сушков скользнул взглядом по подвёрнутому рукаву. В толпе за спиной Власа стало тише. Сушков взял новый обломок двумя пальцами и поднял. Влас сразу протянул левую руку. Сушков отдал ему железо. Влас не стал вести ногтем по излому, как остальные. Повернул обломок, посмотрел сначала на наружную поверхность, потом на край:

— Этот с моего станка. Я его сам держал, когда рвануло.

— Откуда уверен, что именно этот? Рваных стволов на приёмке хватало.

Влас ещё раз перевернул кусок:

— По месту разрыва. Этот мой.

Сушков задержал на нём взгляд:

— Что с железом было после разрыва? Только то, что сам видел.

Влас положил обломок на край конторки и немного подумал:

— Когда меня уносили, обломки ещё не собирали. Сам видел потом, как остатки лежали у приёмки. А что собрать их велели в тот же день, слышал ещё там, пока со двора не унесли.

Влас посмотрел на свой пустой рукав, потом снова на железо:

— Обломки велели собрать в тот же день, а в лом записали после, когда я уже на отметках стоял.

Писарь поднял голову, а Сушков сразу уточнил у Власа:

— На отметках — это где?

— После кисти меня к листам приставили, — пояснил Влас. — Что приняли, что вернули, что в лом пошло. Я у себя черту ставил, чтоб потом не перепутать.

— Остатки этого ствола там видел? — Сушков указал на железо. — И когда их записали?

— Видел, — Влас кивнул на конторку. — Писарь их в лом записывал.

Затем он прищурился:

— Недели через три после разрыва. Может, день туда, день сюда. Я к тому времени вторую неделю на отметках стоял, счёт уже вёл.

Сушков посмотрел на писаря, но тот перо в чернильницу не опускал:

— Что именно записали, помнишь?

— Что остатки разорванного ствола списаны в лом, — Влас потёр лоб, припоминая. — Слово в слово не повторю, а смысл такой.

Сушков кивнул: дословности здесь и не требовалось. Потом повернулся к толпе. Никто не ответил, да и отвечать было не на что. Влас не сказал, что запись была ложной, не сказал, зачем её сделали через три недели, не сказал, куда до этого делись обломки. Он вообще не складывал одно с другим, просто назвал порядок. Сначала ствол разорвало, в тот же день остатки велели собрать, потом он лишился кисти, вернулся и оказался на отметках, и только после этого остатки появились в книге как лом. Между двумя датами стояли три недели, и чем они заполнены, не говорил никто.

У самого края толпы я заметил движение. Ковригин сделал полшага вперёд и остановился.

Сушков снова повернулся к Власу:

— Твоя отметка сохранилась?

— Если листы не выкинули, должна быть на приёмке. Сам после не проверял.

Сушков постучал пальцем по конторке.

— По этому стволу ещё что-нибудь сам видел? А старую партию Курбатова или его отца?

Влас посмотрел на обломок:

— По этому стволу — больше ничего. Старую партию не видел, про отца Ивана сказать мне нечего.

Сушков на этом и остановился и подвинул обломок обратно ко второму:

— Тогда так и оставим. Этот кусок с твоего станка узнаёшь. При разрыве сам был. Остатки велели собрать в тот же день. В лом их записали примерно через три недели, когда ты уже стоял на отметках. Запись видел сам.

Влас кивнул, подтверждая сказанное. Вот теперь Сушков взял перо и сделал короткую отметку на отдельном листе.

Влас постоял ещё несколько секунд, но никто его больше не спрашивал. В итоге он развернулся, и люди перед ним снова начали расступаться.

Я смотрел на пустой рукав. Цену мы с ним назвали вчера, и он её услышал. Сегодня ничего не изменилось. После этих слов место на отметках у него, скорее всего, кончилось. Здесь это понимали все, кто хоть раз зависел от приёмки. Влас понимал тоже. Поэтому благодарить его было нельзя. Скажи я сейчас «спасибо» — и сказанное превратилось бы в одолжение Курбатову. А он пришёл не одолжение делать, лишь сказал, что видел.