— Верно, — согласился Сушков. — Работу мы подтвердили. Ручательство будем решать отдельно. Одно с другим не мешайте.

Первый вопрос сняли без единого моего слова. Для этого бумага и была нужна: не выиграть всё дело сразу, а оставить противникам одним доводом меньше.

Со стороны дороги послышался шум. К церковной ограде подъехали сани. Я узнал генеральского кучера. Он слез, достал бумагу из-за пазухи и спросил Сушкова. Ему показали. Через минуту моё прошение лежало на конторке. Натальин почерк я узнал сразу. Сушков прочитал написанное ею: недоимка уплачена, работаю, жалованье получаю, прошу вычеркнуть. Ниже была приписка другой рукой.

Сушков разгладил край листа:

— Тут ещё есть.

Он прочитал вслух:

— «Означенный мастеръ Курбатовъ состоитъ подручнымъ въ мастерской купца Голутвина и работу по моему заказу ведётъ исправно».

По людям прошло движение:

— Генерал, что ли, написал?

— Генерал — это генерал, — ответили сбоку.

Сушков не торопился, провёл пальцем ниже, перевернул лист и осмотрел оборот, потом снова положил перед собой:

— Чем живёт, написано, а кто поручится, не написано.

Стало ещё тише, чем после приписки. Потому что вот здесь и кончались чужие бумаги. Генерал подтвердил, что я работаю исправно. Голутвин подтвердил, что платит мне жалованье. Недоимка была закрыта, но никто из них не написал главного: за этого человека отвечаю я.

Из задних рядов подал голос немолодой мужчина:

— А если Курбатова вычеркнем, вместо него чей сын пойдёт?

Я не обернулся. Вопрос был не обо мне. Каждый хотел понять, не придётся ли за моё спасение платить другому дому. При наборе милость к одному нередко означала беду для соседа.

Сушков нашёл нужную строку в книге.

— Ничьей очереди это не касается, — ответил Сушков. — Курбатов в очередную раскладку не внесён. Его назначили отдельно, сверх очереди — «за порок». Вычеркнем его, никто на его место не встанет.

В задних рядах стихло. Не потому, что меня уже оправдали, — просто теперь каждый знал: его сына вместо меня не отдадут. Это убирало из разговора чужой страх, но моего дела ещё не решало.

Про меня справлялись из жандармского. Пока никто за меня не ручался, отвечало общество. Если оставить меня здесь, следующий запрос придёт им. И если потом окажется, что они оставили у себя кого не следовало, объясняться будут они. Отдать меня было проще. Сушков ещё раз провёл пальцем по строке и спросил, есть ли возражения по недоимке и по работе. Двое у ограды переглянулись, но к конторке не подошёл ни один.

Когда он дошёл до записи приёмщика, сзади заговорили сразу.

— Запись-то есть, — сказали от ограды.

— Раз приёмщик написал, стало быть, было за что.

— Тимофея после той партии и сняли, — напомнил кто-то из стариков. — Я тогда при дворе стоял.

— А мальчишка при нём бегал, это всякий видел.

Сушков постучал ногтем по книге, и голоса стихли. Он посмотрел на меня, давая слово. Я сунул руку в карман. Холодный край обломка упёрся в ладонь. Речь мне была не нужна: ни про отца, ни про завод, ни про то, сколько я теперь зарабатывал. Всё это уже звучало. И всё это было моими словами или чужими словами обо мне.

Я дождался, пока стихнут последние голоса, и шагнул к конторке.

— Запись приёмщика вы услышали, — я обвёл взглядом собравшихся. — Теперь прошу посмотреть, что я принёс. Здесь мастера стоят, железо знают. Возьмите, проверьте сами — тогда и решайте, прав ли Ковригин.

Я положил на конторку свёрток с калибром, затем развернул второй. Рядом легли два обломка стволов. Старый потемнел, в края въелась грязь. Новый я отчистил ещё весной, но поверхности разрыва не касался: какой она осталась после взрыва, такой и лежала перед ними.

Сушков посмотрел на железо, закрыл общественную книгу и отодвинул её в сторону. Теперь между мной и сходом не осталось ни одной бумаги.

Я поднял калибр.

— Начнём с простого, — предложил я. — У этого калибра два конца: проходной и непроходной. Первый должен войти в канал, второй — остановиться у края. Без нажима.

Я взял новый обломок. Проходной конец вошёл свободно. Я перевернул калибр, и непроходной остановился у самого края. На старом обломке получилось то же самое.

— А если рукой дожать? — спросил мужчина возле конторки.

— Тогда вы проверите силу своей руки, а не размер ствола, — ответил я. — Мера работает только без нажима.

Я положил калибр между обломками.

— Проверьте сами, — предложил я.

Первым выступил мужчина, задавший вопрос. По его пальцам было видно, что мелкого железа он не боялся. Он проверил оба обломка: проходной конец входил, непроходной останавливался. Затем повторил всё медленнее, уже следя не за мной, а только за калибром.

Соседний мастер протянул руку. Первый передал ему железо.

Второй мастер сначала осмотрел риски на калибре, затем проверил оба обломка и вернул их на конторку.

— Оба в одном размере, — заключил второй мастер.

— Это калибр, — сказал я. — Он отвечает только на один вопрос: одинаков ли размер. Теперь вопрос другой.

Я указал на новый обломок.

— Этот я поднял весной во дворе после разрыва Власова ствола. Старый обломок мне отдали. Откуда он взялся, я не знаю и доказать не могу. Поэтому не прошу верить, будто он отцовский. Прошу только сравнить железо.

Люди молчали.

— Возьмите оба, — продолжил я. — Проведите ногтем поперёк излома. Где именно искать, показывать не стану. Каждый пусть найдёт сам — или не найдёт ничего.

К обломкам никто не потянулся. Калибр был безопасен: он отвечал только за размер. Два разорванных ствола могли ответить уже на другой вопрос.

Из задних рядов снова подал голос немолодой мужчина, прежде спрашивавший про очередь:

— А старый тогда зачем, если не знаешь, чей он? — спросил мужчина.

— Чтобы сравнить, — я повернул оба обломка изломами к людям. — Чей был старый ствол, я доказать не могу. А вот отчего он лопнул, посмотреть можно. Возьмите оба, осмотрите изломы. Потом скажете, что нашли.

Мужчина вышел вперёд. Теперь я увидел его лицо, хотя имени по-прежнему не знал. Он снял рукавицу зубами, сунул её за пояс и взял оба куска голой рукой.

Сначала мужчина повернул к свету старый обломок. Солнца почти не было, но снег за оградой возвращал остаток дневного света. Он провёл большим пальцем по излому, затем ногтем — поперёк. Ноготь зацепился. Мужчина вернулся к началу и повторил движение.

После этого он взял новый обломок. Ноготь снова остановился. Мужчина поменял куски местами и проверил ещё раз — сперва новый, потом старый. Только убедившись, что порядок ничего не меняет, он протянул железо соседу.

— На обоих излом ступенью идёт, — сказал мужчина. — Одинаково рвано.

Второй мастер уже знал, что проверять, но я ему ничего не подсказывал. Он поднёс оба обломка к свету, провёл ногтем сначала по одному, затем по другому.

— И здесь цепляет, и здесь, — подтвердил второй мастер.

Обломки перешли в следующие руки. Теперь люди смотрели не на меня. Это и было главным: покажи я сам нужное место, позднее можно было бы сказать, что сход увидел лишь то, что ему велели увидеть. Теперь каждый искал порок самостоятельно, а моё слово больше не требовалось.

Сосед тут же забрал оба куска, и железо пошло дальше. Мужики начали тесниться к конторке, но Сушков рукой остановил ближайших.

— Не давитесь. По рукам пустите.

Обломки ушли в сторону. Я их больше не видел целиком, только иногда над плечами показывался то один, то второй.

Руки были разные: у одного пальцы чёрные от угля, у другого ногти сточены почти до мяса, третий держал железо двумя пальцами, будто боялся закрыть излом ладонью. Кто-то сразу проводил ногтем, даже не поднося к свету, кто-то сначала разглядывал края. Один старик достал очки из футляра, надел, посмотрел через них, потом снял и всё равно проверил ногтем.

— Глазом хуже, лучше рукой, — сказал он соседу.

Дальше спорили уже не о том, есть ли порок, а одинаков ли: