– Работу не останавливаем, – распорядился я. – Но к опечатанному углу – ни шагу. Даже если там лежит нужный инструмент, никто его не трогает.

Аверкиев, стоявший возле входа, подошёл к верстаку:

– Печать заводская. Тронете – протокол будет на вас, Курбатов. И на хозяина мастерской тоже.

– Не тронем, ваше благородие. А что сегодня она цела – это вы запишете?

Штабс‑ротмистр посмотрел на ближайший оттиск, затем обошёл верстак и осмотрел остальные:

– Это факт. Запишу.

– Тогда составлю опись при свидетелях. Приказчик отдельно скажет, что видел во вторник. А что запишете вы, ваше благородие?

– Составляйте, – ответил Аверкиев. – Запишу нынешнее состояние печатей. Скрытого содержимого удостоверять не стану.

– Этого и не прошу, – кивнул я.

Я попросил принести бумагу, чернила, линейку и чистую доску, на которой можно было писать. Голутвин распорядился освободить стол в соседнем помещении. Туда же позвали Никанора, а приказчику велели пока никуда не уходить.

– Матвей, – обратился я к нему, – проследи, чтобы возле этого угла никто не работал до окончания описи. И ничего не передвигайте. Нам сейчас важнее сохранить всё как есть.

– Понял, Иван Тимофеич. Я и сам здесь постою, если требуется.

– Постой. Только сам тоже ничего не трогай, даже холстину не поправляй.

Когда принесли бумагу, я разделил будущую опись на две части: нынешнее состояние угла, которое все могли видеть, и содержимое опечатанных мест по свидетельству приказчика.

– Если написать, что под холстиной лежат все поверочные плиты, получится, будто мы их только что проверили, – пояснил я Голутвину. – А для этого пришлось бы нарушить печати. Поэтому свидетельство приказчика пойдёт отдельным разделом.

– А толк‑то от такой бумаги будет? – спросил купец. – Ведь они всё равно могут сказать, будто там лежало что‑нибудь другое.

– Могут. Но тогда придётся разбираться с показаниями человека, который присутствовал при опечатывании. А вот что печати сегодня целы, смогут подтвердить все, кто здесь находится.

– Убедил, Иван Тимофеевич, – кивнул Голутвин.

Начали с осмотра. Я медленно обошёл опечатанный угол, называя каждый предмет, а Никанор записывал расположение шнуров и печатей на черновом листе. Верстак стоял у наружной стены. Слева от него находился закрытый деревянный ящик, через скобы которого пропустили шнур. На крышке крепилась первая бумажная полоска с оттиском. На верстаке лежала холстина, под которой различались очертания нескольких предметов. У переднего края выступал угол знакомой плиты. Ткань прижимал шнур, закреплённый за скобы по сторонам верстака; на соединении стояла вторая печать. Футляр образцового комплекта стоял справа. Его крышку тоже удерживал шнур с отдельным оттиском. Последняя печать находилась на полке, где висели шаблоны.

В первую часть вошли только закрытый ящик, обвязанная холстина, видимый край плиты, футляр, полка и состояние четырёх печатей. О том, что находилось под ними, здесь не было ни слова.

Стойку со стволами мы осматривали уже при всех. Теперь я добавил к записи её расположение и отсутствие на ней заводских печатей, не утверждая ничего о происхождении самого оружия.

Я вернулся к столу и перенёс черновые заметки на чистый лист. В начале указал дату – третье февраля, место, причину составления описи и имена присутствующих. Отдельно отметил, что печати на момент осмотра не нарушены, а осмотр производился без вскрытия ящика, футляра и обвязанных инструментов.

Приказчик прочитал первую часть, после чего я попросил его перейти ко второй:

– Теперь расскажите точно, что вы показывали заводским служащим во вторник. Не то, что обычно здесь хранится, а именно что находилось на местах в тот день.

Он на минуту задумался:

– В ящике лежали мерные кольца, несколько калибров и мелкие приспособления. Общая мера находилась на верстаке. Плиты лежали под холстиной, как сейчас. Образцовый комплект был в своём футляре. Шаблоны висели на полке.

– А стволы во вторник находились в опечатанном углу? – уточнил я, взглянув на стойку.

– Нет, – покачал головой приказчик. – Они стояли у ствольщиков, там же, где сейчас. Заводские служащие к стойке подходили, но опечатывать её не стали.

Голутвин, выслушав показания приказчика, вспомнил, что в хозяйственных книгах есть платежи за изготовление этих мер и приспособлений. Я попросил его к утру отобрать соответствующие записи: они пригодятся при обращении в контору:

– Плиту только не ищите, Афанасий Петрович. Её не покупали.

– И то верно, – согласился Голутвин.

Затем я передал лист Аверкиеву, который его подписал.

Пока Никанор переписывал второй экземпляр для Голутвина, я еще раз оглядел огорожённое. Если завтра с печатями или с тем, что под ними, что‑нибудь случится, будет видно, какими их нашли в день моего приезда. Большего эта бумага не доказывала, но и этого было немало.

Я повернулся к Голутвину:

– Завтра сам отнесу в контору требование и копию назначения.

– А если Струков снова не выйдет? – нахмурился Голутвин.

– Пусть не выходит, – пожал я плечами. – Закрытая дверь ничего не доказывает. А письменный отказ – ещё как. Поэтому ответ потребую на бумаге.

Голутвин закрыл портфель:

– Хорошо. Тогда утром отправишься сам. Я тоже буду на месте, если понадобится что‑нибудь подтвердить. А сегодня, пожалуй, хватит. Мы тут уже полдня просидели.

За окнами действительно начинало темнеть. Когда я приехал, солнце ещё стояло довольно высоко, а теперь снег во дворе приобрёл синеватый оттенок. Рабочие постепенно заканчивали свои дела, возле конюшни уже зажгли фонарь. Заводская контора к этому часу давно закрылась. Приказчик отдал копию заводского распоряжения Голутвину, а я переписал для себя дату и фамилию Струкова. Эти сведения понадобятся утром.

Аверкиев отправился в гостиницу у завода. Обо всех документах, поступивших к нему, он обещал сообщить установленным порядком. В дорожной папке оставалась заверенная выписка об освобождении от рекрутчины. Пелагея Ивановна должна была получить её до окончания набора; теперь можно было ехать домой.

Я накинул тулуп на плечи, поправил ремень дорожной сумки и направился к воротам. Навстречу мне вошёл заводской сторож с фонарём и холщовым мешочком под мышкой.

Следом шёл Ковригин.

При виде меня губы у него дёрнулись. Он сжал челюсти и, глядя мне в глаза, прошёл так близко, что едва не задел плечом. Голутвин замер на крыльце с ключом в руке. Ковригин со сторожем пересекли двор и через открытый боковой вход прошли в мастерскую, прямо к опечатанному верстаку. Я и Голутвин последовали за ними.

Ковригин осмотрел шнур и сургучные оттиски на верстаке, потом отрывисто бросил сторожу:

– К стойке.

Сторож подошёл к стволам, развязал мешочек и достал моток шнура, палочку сургуча и печать.

– Погоди‑ка со шнуром, – окликнул его с крыльца Голутвин. – Ковригин, ты бы хоть хозяину сказал, зачем пришёл.

– Велено и стойку опечатать, купец – буркнул Ковригин. – Стволы до разбора останутся у тебя. Но больше твои их не тронут.

– Да я вижу, что вы их увозить не собираетесь, – отозвался Голутвин. – Вчера я к этим стволам людей поставить мог, а завтра, выходит, уже не смогу. Кто так распорядился?

– В заводской конторе и спросишь, – процедил Ковригин. – Я за объяснениями к тебе ходить не нанимался. Давай шнур, – бросил он сторожу.

Я встал между ним и стойкой:

– Покажи распоряжение, Ковригин.

– Бумаги нет, – после паузы выдавил он, глянув на меня со сдерживаемой ненавистью. – На словах передали.

– Тогда послушай, что уже есть на бумаге, – предложил я. – Сегодня, третьего февраля, стойку описали при штабс‑ротмистре Аверкиеве. Печатей на ней не было, все стволы находились на месте. Под этим подписались хозяин, приказчик и Никанор. Опечатаешь стволы сейчас – мы запишем точное время, твоё имя и от кого ты получил приказ. Подпишешься – хорошо. Откажешься – это тоже внесём. Афанасий Петрович, подтвердите всё при составлении записи?