Голутвин вышел из конторы ещё до того, как сани остановились. Вид у него был непривычно мрачный. Он пожал мне руку, поздоровался с Аверкиевым и велел приказчику позаботиться о багаже:

– Наконец‑то приехал, Иван Тимофеевич. Я уж думал, на дороге задержались. Проходи, сейчас всё покажу.

Он оглянулся на людей, которые начали собираться возле мастерской, и придержал меня за рукав:

– Постой. Расстегни тулуп. Покажь людям. Пусть хоть это видят.

Я выполнил его просьбу. Утром, собираясь в Тулу, я достал медаль из футляра и надел поверх сюртука. Теперь стоило мне откинуть полы тулупа, как ближайшие рабочие сразу заметили золото.

– Наш‑то, а? Золотая! – удивился пожилой ложевщик, отложив заготовку. – Это тебе в Петербурге пожаловали, Иван Тимофеевич?

– Там, – подтвердил я. – В Артиллерийском комитете вручили.

Матвей выбрался из мастерской и подошёл поближе.

– Я ж говорил – ружьё до государя дойдёт! – объявил он. – А мне никто не верил. Вон она какая, настоящая!

– Настоящая, Матвей, – усмехнулся я. – Только сама она ни станок не запустит, ни ружьё не соберёт.

– Станки мы и без неё запустим, – с гордостью возразил Матвей. – А медаль пусть висит. Приятно знать, что нашего мастера и в Петербурге разглядели.

Из соседнего помещения появился Никанор. Он положил инструмент на подоконник, вытер руки и некоторое время рассматривал награду. Затем пожал мне руку и спросил только, дали ли заказ.

– Добились, – ответил я. – Сто ружей и патроны к ним. Придётся теперь всерьёз готовить производство.

Никанор кивнул и перевёл взгляд на боковой вход, туда, где был мой угол. Что там, я уже знал от приказчика.

Голутвин дождался, когда люди вернутся к своим занятиям, и направился к боковому входу:

– А теперь гляди, что мне без тебя оставили.

Он провёл нас в ту часть мастерской, где я прежде работал с мерным инструментом и готовил детали для первых ружей. Угол возле стены оказался обвязан толстым шнуром. Он проходил через скобы, закреплённые на верстаке, охватывал закрытый ящик с мерами и уходил к полке с шаблонами. В нескольких местах шнур был соединён бумажными полосками, поверх которых стояли оттиски заводской печати в красном сургуче.

Рабочую поверхность верстака прикрыли холстиной, поверх которой проходил шнур с заводской печатью. Из‑под края ткани выглядывала часть отцовской плиты Захара. Рядом стоял закрытый деревянный футляр образцового комплекта, а на полке висели шаблоны, тоже стянутые шнуром.

Я обошёл верстак, не прикасаясь к шнуру. Печати выглядели целыми. Всего я насчитал четыре оттиска: один на закрытом ящике, два на обвязке верстака и футляра с образцовым комплектом, последний – на полке с шаблонами. Рядом, на стене, висела бумага. Её прибили двумя гвоздями, так что прочитать текст можно было, не снимая. Я подошёл поближе.

Документ предписывал:

«По подозрению в употреблении казённых стволов в частной работе опечатать впредь до разбора».

Ниже следовало распоряжение сохранить находящееся под печатями имущество в неприкосновенности. Подписал бумагу управляющий хозяйственной частью по доверенности арендатора Тульского оружейного завода Струков. Дата стояла тридцать первое января.

– Кто такой Струков? – спросил я.

– Теперь хозяйственной частью при заводе распоряжается, – ответил Голутвин. – От арендатора доверенность имеет. Раньше я с ним почти не сталкивался. В конторе свои люди сидели, а он больше с поставщиками да заводским имуществом занимался. Теперь, видишь, до моей мастерской добрался.

– Когда печати поставили?

– Во вторник. Я ещё в дороге был. Они явились с бумагой и приказали всё это закрыть. Приказчик мой присутствовал, он тебе расскажет. Сам я в среду поздно ночью вернулся, уже ничего сделать не мог. Вчера Сретение было, контора заперта. А сегодня с утра поехал разбираться.

– И что ответили? – уточнил я.

– Ничего! – Голутвин махнул рукой. – Струков не принял. Писарь бумагу посмотрел и сказал: «По бумаге». Я спрашиваю, по какой ещё бумаге, если у меня собственное имущество опечатали? А он мне опять то же самое. Мол, ждите разбора.

Голутвин сердито дёрнул за край собственного сюртука, но к печатям не прикоснулся.

– У вас копия распоряжения имеется? – спросил я.

– Приказчик взял. Я его заставил на месте потребовать, хоть один толковый поступок успели сделать.

Он обернулся к двери:

– Поди сюда! Принеси копию и расскажи Ивану Тимофеевичу, как всё было.

Приказчик достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага оказалась переписана разборчиво, с указанием даты, подписи и должности Струкова. Я сверил её с прибитым распоряжением, затем попросил рассказать об опечатывании.

– Во вторник после обеда пришли двое заводских служащих со сторожем, – начал приказчик. – Бумагу предъявили, меня оставили присутствовать при опечатывании. Ящик и футляр открывали, осмотрели то, что внутри, потом велели закрыть. Холстину над плитами тоже приподнимали, после чего всё обвязали и наложили печати.

– Опись содержимого составляли? – я задумался.

– Нет. Я спросил, как потом удостоверить, что там лежало, а они ответили, что при разборе проверят.

Я снова посмотрел на распоряжение. Контора подозревала, что в мастерской пустили в работу казённые стволы. Но пока заводские служащие опечатали только меры и шаблоны. А бирки на стволах они хоть проверили?

Я вышел из угла к ствольщикам. Возле стены, как и прежде, стояла деревянная стойка с заготовленными стволами. Часть была уложена горизонтально, остальные размещались вертикально, с бирками на проволочных петлях. Стойку никто не обвязывал. На ней не было ни сургуча, ни бумажных полосок.

– А эти стволы при опечатывании смотрели? – спросил я приказчика.

– Смотрели. Один служащий даже подошёл сюда, бирки прочитал. Но закрывать не стали.

– Перекладывали что‑нибудь? – уточнил я.

– Стволы не трогали. Только угол, – ответил приказчик.

Я повернулся к Голутвину.

– В распоряжении говорится о казённых стволах, – сказал я так, чтобы слышали все. – Стойка со стволами без печатей, а опечатан измерительный инструмент. Почему так сделали, спросим в конторе.

Я вернулся к верстаку и ещё раз осмотрел шнур. Документ подписал не начальник завода и не полицейский чиновник, а управляющий по доверенности арендатора. В той же заводской конторе, о которой писала Наталья Гавриловна, хлопотали за Ковригина. Печати поставили, пока Голутвин отсутствовал. Возможно, распоряжение появилось после известий о моём назначении, но никаких подтверждений у меня не было. Зато одно я знал наверняка. О казённых стволах при мне говорил Ремезов, в кабинете министра: они значатся в книжке Мокея, заводские книги приёмки и списания затребованы, а сведений о моей причастности пока нет. Теперь те же слова стояли в бумаге заводской конторы, только печать легла не на стволы, а на мои меры.

– Кстати, о Ковригине, – заговорил купец, заметив, что я изучаю подпись. – Я сегодня в конторе про него слышал. Оказывается, этот самый Струков его на поруки взял. Теперь при себе держит, возле заводской конторы. Чем он там занят, не знаю. Но вчера его люди видели.

– А Захар Кузьмич? – спросил я.

– На двор с тех пор не показывался, – ответил Голутвин. – Я к нему человека посылал, так он его и за порог не пустил.

Я сложил копию распоряжения и вернул её приказчику. Матвей, до этого наблюдавший за нами со стороны, подошёл к верстаку. Он попробовал заглянуть под холстину, затем остановился возле ближайшей печати.

– А ведь нам без этих мер и новую работу толком не начать, – произнёс он. – Сорвать её, Иван Тимофеич, и дело с концом. Чего они тут хозяйничают?

Он протянул руку к шнуру.

– Не трожь, – остановил я его. – Сорвём – завтра виноватыми будем мы, а не их бумага. Пусть всё остаётся, как поставили.

Матвей убрал руку, но недовольство у него никуда не исчезло:

– Ну хоть остальные работы продолжаем?