Рагозин с рычанием заехал мне в живот — то ли кулаком, то локтем — и я свалился.

Ну все, сыскарь. Отплясал свое: ни щита, ни оружия — только гусарская сабля над головой, на фоне серых туч.

— Говорил же я тебе, Булатов — на дуэли всякое случается.

Сорочка на Рагозине висела лохмотьями, черные пятна расползлись от плеча до пояса, а щеки запали. Совсем не тот молодец, что перед боем кромсал платок в воздухе, но саблю держал крепко.

Где-то за спиной крикнула Лушка — не в голос даже, а застонала. Все себе забрала, бедная — и без толку. Чуть-чуть не хватило силы с вампиром потягаться, самую каплю — и взять-то теперь уже негде.

И тут небо над нами треснуло.

В серой каше туч на миг открылась щелка, и оттуда ударил луч. Света в нем было всего ничего — не столб, а тонкий и острый, точь-в-точь солнечный зайчик, какие мальчишки пускают зеркальцем. Зато угодил он Рагозину прямо в глаза.

Тот дернулся, зашипел и отвернул лицо. Думать мне было некогда — да и незачем. Рука сама ушла вниз, к поясу, и кинжал будто вылетел из ножен.

И так же легко ушел в плоть по самую рукоять.

Рагозин завыл. Не по-человечески и не по-звериному, а как-то иначе, на одной визгливой ноте, от которой у меня свело зубы. Рана для него была не страшнее прежних, но серебро в клинке кинжала жгло сильнее каленого железа, вытягивая остатки сил.

Нога подломилась, и Рагозин рухнул на колени.

Меч Олега лежал в шаге от меня. Я схватил его, поднялся и рубанул, не целясь. Удар вышел неуклюжий — Рагозин успел подставить саблю, закрываясь. Клинки сшиблись с таким звоном, что в ушах загудело.

Я замахнулся снова. Щель в тучах еще не затянулась, и луч — тот самый, что спас меня — скользнул по древнему мечу. Сталь вспыхнула блеском, клинок налился смертельной тяжестью, помчался вниз втрое быстрее прежнего, и на миг показалось, что рукоять я держу не один.

Видимо, оттого и сила у удара оказалась такая, какой у человека вообще быть не может. Златоустовская сталь уступила той, что ковали бог знает сколько веков назад — и переломилась. Меч срубил саблю у самого эфеса, а рука будто и не почувствовала — только звон раздался над берегом. Сияющий клинок помчался дальше, и хотел бы я его остановить, пожалуй — только не сумел.

Меч ударил, впиваясь в мертвую плоть — и прошел, как сквозь масло.

— Вот это удар так удар! — выдохнул за кругом водяной. — Лет сто такого не видал.

Щель в тучах сомкнулась, и солнце пропало, словно его и не было. Над берегом снова повисла серая рассветная хмарь, а меч в моей руке обратно налился тяжестью. Только теперь не для удара, а оттого, что никаких сил уже не осталось — держал на чистом упрямстве.

Тело Рагозина еще стояло на коленях, так и не выпустив эфес с обломком сабли. Потом дернулось, будто пытаясь встать, чтобы снова драться — и только после этого медленно завалилось и легло на песок.

Голова откатилась к самой кромке круга и замерла у багра. Лицом ко мне, и страха на нем не было ни капли. Только изумление и обида пополам с досадой, которые никак не хотели уходить из взгляда. Дважды мертвый Рагозин смотрел на меня, хмурился, и губы его шевелились.

Голоса не было. Чтобы говорить, вдохнуть надо, а вдыхать голове нечем — но я разобрал и так:

«Булатов, с…ка!»

Последнее слово, значит. Не молитва, не «маменька», не «прощайте», а вот это. Каков был человек, такой и остался, тут и могила, пожалуй, не исправит.

Барон на тело даже не посмотрел. Только мазнул по мне скучающим взглядом, а потом просто отвернулся и пошел прочь — туда, где за деревьями его дожидалась черная карета. Не сказав ни слова и не оборачиваясь. Видимо, незачем уже было.

Елизавета Генриховна проводила его взглядом. Потом посмотрела на меня, и лицо ее под черным зонтом вдруг сделалось совсем другим. Не злобным и не хитрым, как прежде, а усталым, будто даже обижаться старухе уже несколько не хотелось.

Она постояла, поджав губы, потом сложила зонт, прошла через круг и опустилась на колени рядом с головой племянника. Сняла перчатку, отряхнула с его щеки песок, пригладила спутанные кудри.

Потом сняла с плеч шаль, осторожно завернула в нее голову и поднялась, прижимая к груди. Уходила Елизавета Генриховна не как барон, а совсем иначе: семенила мелкими шажками, сгорбившись, будто ее вдруг разом догнали все взятые взаймы годы — или страшная ноша оказалась непосильной.

А тело Рагозина так и осталось лежать на песке.

И тут будто плотину прорвало.

Первой до меня добралась Лушка. Бледная, как воск, но бежала ровно и с разбегу врезалась мне в грудь, так что кольчуга звякнула.

— Живой! — выдохнула она. — Живой, благородие…

Следом подоспел Тришка, вцепился мне в ногу всеми четырьмя лапами и заверещал:

— Дай копеечку! Дай копеечку! Дай копеечку!

Ничего другого ему в ушастую голову, видимо, не пришло — или все прочие слова из нее вылетели.

А потом подошел Тойво и обнял нас всех троих разом. Ребра хрустнули, как не хрустели под рагозинской саблей. У меня потемнело в глазах, Лушка пискнула, а Тришка замолчал на полуслове и пулей метнулся в сторону — под ноги к Полоцкому.

Его высокородие остановился в двух шагах. Он не стал ни обнимать, ни хлопать по плечу, только посмотрел на меня внимательно, сверху вниз. Будто проверял, все ли на месте — а потом перевел взгляд дальше, на ту сторону круга.

Морской хозяин стоял впереди своей дружины. Чешуя все так же сияла перламутром, корона гордо торчала в небо остриями зубов давно сгинувшего подводного исполина. Вот только их обладатель теперь чуть горбился, будто доспех вдруг стал ему велик.

— Сегодня тебе повезло, старик, — произнес он. Громко, но уже без прежней нечеловеческой мощи в голосе. — Я сдержу слово. Забирай свою русалку, уходи и больше не возвращайся.

Все разом повернулись к водяному. А он смотрел на меня и улыбался. Не так неуклюже, как вчера на пристани, а словно то ли радовался чему-то, то ли просто вспомнил что-то очень важное и понятное только нам обоим.

— Не моя она, малек, — сказал водяной. — А своя собственная.

Лада стояла у кромки круга, закутанная в огромный армяк Тойво. И смотрела на тело на песке. Без слез, без гнева — просто смотрела, будто прощаясь — а потом взглянула на меня. Словно разрешения спрашивала, хоть в нем и не нуждалась.

Я кивнул, улыбнувшись — и она выбралась из армяка, сбросила его на песок и пошла. Мимо круга, мимо дружин, мимо меня. Приблизилась к водяному, обняла и уткнулась лицом ему в бороду.

Тойво рядом всхлипнул. Шумно, на весь берег. Потом полез за пазуху, достал что-то большое и мятое и от души высморкался.

Кажется, в мою сорочку.

К хутору мы подъехали, когда солнце уже спряталось за деревья. Но совсем пока не ушло — в эту пору оно тянет до последнего, а и закатится, темноты все равно не дождешься. В канун Купалы ночи еще белые, как им и положено.

У ворот Тойво натянул вожжи, Сивка фыркнул и остановился. Следом, шагах в десяти, встала коляска Полоцкого. Тришка соскочил с подножки первым и тут же припустил к калитке на четвереньках, по пути потеряв оба сапога и напрочь забыв, что одет сегодня не по-будничному. Не иначе почуял угощение, которого у Матрены, надо думать, по случаю гостей имелось в избытке.

Я махнул через борт и двинулся было за шишом, но Полоцкий вдруг позвал.

— Погоди-ка, Петр Алексеевич.

Тойво оглянулся на нас, сообразил все без слов и зашагал к воротам один, на ходу тоскливо вздыхая и поправляя картуз на макушке.

Всю неделю его высокородие ходил мимо меня по коридорам Замка с таким лицом, будто носил в кармане приказ о моем аресте и никак не мог выбрать час, чтобы его зачитать. Я не спрашивал — и так ясно, чем пахнет. Наворотил делов: русалку в чужую воду кинул, потом сам под меч полез. Чуть наводнение не устроил, вампиру башку отрубил, хоть и с государева дозволения… За такое по головке не гладят.