— Разговор у меня тебе имеется, — начал Полоцкий. — И весьма серьезный.

— Понятное дело. — Я поморщился и махнул рукой. — Могли бы уж и до утра подождать по случаю праздника. Но раз уж надо…

— Надо, Петр Алексеевич. За самоуправство тебе полагался выговор. С внесением в формулярный список. — Полоцкий будто нарочно помедлил, и потом продолжил. — Потому как лихость твоя нашем деле неуместна, и навредить может больше, чем принести пользы. Осознаешь?

— Так точно, — вздохнул я.

И начал уже было гадать, что к этому самому выговору пойдет в довесок. На Гороховую обратно не спишут, пожалуй, однако повышения с наградами мне теперь лет пять не светят. А то и больше — как бы не до седой бороды теперь в титулярных болтаться.

— Однако государю угодно было своей волею взыскание отменить. — Полоцкий вдруг заулыбался и полез рукой во внутренний карман сюртука. — А тебя, балбеса, наградить.

На его ладони лежал небольшой крест красной эмали с черной каймой. На короткой ленточке тех же цветов — черной с красным. Присмотревшись, я разглядел за крестом два крохотных золотых клинка.

Владимир. Четвертой степени, да еще с мечами. Иной надворный советник такого лет двадцать ждет, после Станислава и Анны, а титулярному его не дают вовсе. Разве что в обход всех правил по высочайшему повелению.

И мечи не усердием в службе, а только в бою добывают — за военный подвиг. Выходит, поединок у Лахты его величеству было угодно считать сражением. Любопытно, что в формуляре напишут. «За отличие в делах против неприятеля»?

Против какого, интересно — морского?

— Серьезная награда, Сергей Иванович, — сказал я. И на всякий случай спросил: — А под замок?

— Не велели, — с деланным сожалением ответил Полоцкий. — Стой смирно.

Он сам приколол крест мне на сюртук — неловко, в два приема, сердито пыхтя над булавкой — потом отступил на шаг, оглядел меня с головы до ног и кивнул.

— Носи, Петр Алексеевич. Только возгордиться не вздумай — второй раз так не повезет.

Ответить я не успел.

— Булатов! — гаркнул кто-то у меня над самым ухом.

Я дернулся так, что едва не сшиб Полоцкого плечом. Только что у дороги никого не было — ни на обочине, ни за деревьями — а теперь в двух шагах от меня стоял Рагозин.

Живехонький… Ну, в некотором роде.

Полоцкий даже не обернулся, только поморщился, как от сквозняка. Учуял гостя, видно, еще до того, как вручил мне крест. А я-то его благородие отставного ротмистра тогда записал в покойники, причем во второй раз. Хоть и знал, что вампиры господа крепкие, но все же не мог подумать, что старуха Митенькину голову обратно приделает.

Приделала, однако — уж не знаю, как.

Рагозин вид имел такой, словно вернулся не с того света, а с прогулки. Румяный, в легкой охотничьей куртке нараспашку, кудри расчесаны, усы подкручены. Только воротничок сорочки торчал высокий и тугой, совсем не по жаре.

— Что, не ждал? — Рагозин хохотнул и, не дожидаясь ответа, оттянул воротничок двумя пальцами. — Ты гляди, Булатов! Гляди, говорю!

Чуть пониже кадыка шею обвивал шрам — свежий и розовый. Жутковатого виду, однако аккуратный и ровный. Шили на совесть.

— Крут ты, пехота, ничего не скажешь. Ждал, ждал, терпел — а потом на тебе! — Рагозин шумно втянул воздух, чтобы хватило на следующую фразу. — Я потом всех спрашивал, и все одно говорят: раз — и нету! И сабля пополам, и я… того. Тетка неделю выхаживала, кровушкой отпаивала… Свиной, то бишь — вы не подумайте, ваше высокородие!

Он осторожно покосился на Полоцкого, но потом улыбнулся еще шире и протянул мне руку. От души, будто и правда был рад меня видеть, несмотря на все, что случилось на берегу у залива.

Я не взял. Рука повисела в воздухе, и Рагозин ее убрал. Если и обиделся, то виду никоим образом не подал — и тут же принялся разглядывать мою награду.

— Ого! Еще и с мечами! Мне за Плевну Анну дали, а тебе — целого Владимира. Вот ведь… — Он осторожно покрутил головой, словно проверял, крепко ли держится — и радостно оскалился. — Выходит, я подороже турок стою, а?

— Выходит, — вздохнул я.

— Я ж чего пришел. — Рагозин полез за пазуху и вытащил небольшую шкатулку полированного дерева с перламутром на крышке. — Сашке вот. Передай, подарок, стало быть.

Я взял, и внутри что-то звякнуло. Негромко, но как-то приятно, колокольчиком. Про эту штуку Рагозин мне рассказывал еще в первый мой приезд: невеста, мол, могла ее часами слушать.

Подарок, значит. Ее же собственный.

— А сам отчего не отдашь? — спросил я.

— Сам? Не, брат, мне туда без надобности. У них с этим, со старым, сегодня ж свадьба вроде как получается. — Рагозин хмыкнул и почесал шрам. — Чего я там забыл?

Сказал он это без тени обиды. Будто на обед не позвали, да и не больно хотелось… И правильно, пожалуй. По случаю возвращения Ладушки домой водяной целый пир решил устроить. И, хоть свадьбой это никто и не называл — ну разве что кроме Рагозина вот только что — бывшему жениху там делать нечего.

Неделю назад этот… не совсем человек собирался упокоить меня на песке с концами, по приказу барона и себе в удовольствие. А теперь стоял, теребил воротничок и вроде как хвастался даже, как ловко ему отрубили голову. И рассердиться на него почему-то никак не получалось.

Дурак, конечно. Только этой дурости в Рагозине имелось столько, что на все прочие пороки — что человеческие, что вампирские — уже вроде как и места не осталось.

— Ну, бывай, Булатов! — Он хлопнул меня по плечу — так что голова загудела. — Будет охота — заезжай, постреляем!

Развернулся к лесу — и тут же пропал, только пыль на дороге поднялась и осела.

— Презабавно вышло, если подумать. — Полоцкий задумчиво посмотрел ему вслед. — Вот ведь как бывает — отрубишь господину башку, а он к тебе со всей… ну, то есть, без души уже, понятное дело — однако расположен. Глядишь, так и подружитесь.

— Подружимся? — Я приподнял бровь. — А у вас такое бывало?

— У меня… Ты иди давай. — Полоцкий подхватил трость и указал набалдашником на калитку. — Много будешь знать — скоро состаришься.

Двор я узнал не сразу.

Он и прежде выглядел аккуратно, но сегодня кто-то вымел его чуть ли не до самой земли, и на всех столбах забора висели венки из цветов. К коновязи приделали ленту, а из дома пахло пирогами и дегтем — видно, сапоги чистили по случаю праздника.

— Вашбродие! — Тихон в жилетке с хозяйского плеча первым углядел у меня на груди крест и всплеснул руками. — Никак с орденком? Поздравляю-с!

— Спасибо, — отозвался я. — Вы-то сами как — готовы?

— Еще с утра, барин.

Егор стоял у крыльца — в чистой рубахе, с бородой, аккуратно расчесанной надвое. И березовым веником от него пахло так, что глаза щипало. А у сарая, в стороне от всех, торчал Олег. Я его сразу узнал, хоть и не видел в тот раз.

Такой же старичок, как Егор, только хмурый, косматый и с руками покороче. Помыться он помылся, однако рубаху натянул грязную — видно, на большее праздничного настроения не хватило. Завидев меня, овинник буркнул что-то неразборчивое и сердитое, отвернулся, однако в сарай к себе не ушел — остался.

Тойво тем временем уже сгреб Лаврушку в охапку и что-то гудел ему по-чухонски. Лаврушка болтал босыми ногами в воздухе и отвечал так же радостно. Разобрал я одно слово, «кокко», и то потому, что повторили его раз пять.

— Костер, — пояснил Тойво, заметив, что я гляжу.

Ну ясное дело — что за Купальская ночь без костра?

Тришка на радостях носился по двору кругами в надетом по случаю праздника темно-синем мундирчике с медными пуговицами в два ряда. Шиш то и дело останавливался, оглядывал себя и снова пускался бегом. На месте ему не сиделось, и присмирел он, только когда на крыльцо вышла хозяйка.

На Матрене был вышитый сарафан, новый платок и бусы в три ряда. Его высокородие, который до того стоял у ворот со своей обычной миной, вдруг оказался у ступенек и поклонился ей низко — как в прошлый раз. Хозяйка едва заметно покраснела, но под руку взяла, не помедлив. Рядом с ней Полоцкий выглядел так, будто это его вели, а не наоборот — но, кажется, не возражал.