Вблизи изба оказалась еще меньше, чем с того берега. Столбы чуть выше колена, стена из почерневших от времени бревен и окно без ставней. Отсюда оно казалось и вовсе дырой — ни света, ни стекла, одна чернота.

А двери и вовсе не было. Ни с этой стороны, ни сбоку.

— Сзади, может? — Я пригляделся. — Или где тут у нее?..

Лушка подошла, поглядела — и вдруг нахмурилась, будто припоминая что-то. А потом выпрямилась, отыскала рукой янтарь на шее и стиснула в кулаке.

— Избушка-избушка! — проговорила она. Негромко, но твердо, чеканя каждое слово. — Повернись к нави задом, ко мне передом!

В сказке все, кажется, было иначе. Но странное заклинание сработало: когда я обернулся, у стены избушки будто из ниоткуда появилось крыльцо. Пять ступенек, перила, и дверь наверху — кривая, низенькая, с кованой ручкой.

Она со скрипом открылась — и оттуда потянуло холодом. Хуже, чем от воды — другим, от которого не ноги мокрые мерзнут, а что-то внутри.

И я вдруг подумал, что дальше мне идти не так уж и хочется. Впервые за всю ночь — ни голос матери не остановил, ни старик на Сенатской площади, ни река с костями, а тут…

Хотя бояться, если подумать, нечего. Ежели что — Лушку первой есть будут, она и помоложе, и повкуснее.

— Ну, чего стоишь, Петруша? — раздался голос из темноты впереди. — Заходи, раз пришел.

Стоять и правда было глупо. Раз добрались — не топтаться же на крыльце.

Я шагнул вперед. Ступеньки под моими ботинками промолчали, зато следом скрипнули протяжно и жалобно, хоть в Лушке весу было и поменьше. Она встала рядом, за плечом, и дышала часто и мелко. Видимо, боялась хозяйки даже больше, чем черной мертвой реки и кладбищенской нечисти.

За дверью было темно. В сенях угадывалась невысокая и сгорбленная фигура, однако складываться в человека она не желала, сколько я ни щурился — будто нарочно пряталась.

— Вы… знаете мое имя? — спросил я.

— Мне, голубчик, про всех знать положено, — отозвался голос. — И имя, и всякое другое. А выкать мне не надо, я одна здесь живу.

— Так точно, не выкать, — ответил я.

Вырвалось само. Язык раньше головы сообразил: раз уж Яга у колдовской братии вроде генерала, то и разговаривать с ней положено соответствующим образом.

— А как же мне вас называть?.. Ну, то есть тебя?

Я тут же спохватился — Лушка дернула за рукав.

— Бабушка, — подсказала она едва слышно. — Положено обращаться — бабушка.

— Верно говоришь, девонька, — усмехнулась хозяйка. — Ученая, значит. Да вы проходите. Не дело гостя на крыльце держать.

Я переступил порог, и темнота кончилась.

Не рассеялась, а будто осталась снаружи вместе с холодом. Изба оказалась вдвое просторнее, чем выглядела с того берега. Сени большие, потолок высокий — мне даже пригибаться не пришлось — а в горнице было светло, словно хозяйка не поленилась зажечь с десяток свечей, хотя на столе я разглядел всего одну.

Ставни раскрыты настежь, за окном кромка черной воды, а дальше — ивы и покосившиеся кресты холерных могил. То же самое, что и прежде, только казалось все теперь совсем другим — тихим и чуть сонным, залитым серебристым светом с неба. Будто не по-летнему темная ночь осталась на том берегу, и сюда за нами идти не решилась.

Да и сама хозяйка… После сторожа и реки с костями на дне я ожидал встретить каргу из сказки, с носом крючком и космами из-под платка. А перед нами стояла самая обычная деревенская бабка, каких по дороге с Казначейской до службы встретишь с десяток, а то и два.

Ростом Яга вышла мне едва по грудь. Кругленькая, сгорбленная от лет и до того морщинистая, что глаза среди морщин я отыскал не сразу. Зато щеки румянились, как с мороза, и вся она была какая-то ладная и даже на вид шустрая. Платок повязан аккуратно, передник чистый, рукава засучены, будто только что от теста оторвалась.

Есть нас, судя по всему, пока никто не собирался. Ни Лушку, ни меня.

Шагнув из сеней, я по привычке завертел головой, разом оглядывая и жилище, и еще раз — саму хозяйку.

Дубовая клюка, тяжелая и почерневшая от рук, стояла у стены, однако ходила Яга без нее, ловко и привычно, разве что чуть припадая на левую ногу. Под потолком сушились травы — пучками, вниз головой, как в любой деревенской избе. Я узнал только подорожник с мятой, и то больше по запаху, а прочие даже разбирать не стал — ни к чему было.

Да и в целом глядеть в избе оказалось не на что. Все как везде: беленая печь с лежанкой, лавки вдоль стен, у окна — прялка. Ничего необычного.

Разве что красный угол пустовал. Полочка была на месте, и вышитый рушник тоже, а вот икон не имелось — ни одной.

— Вы проходите, проходите за стол. — Яга проворно скользнула к печи, освобождая дорогу. — Поздновато ужинать, конечно, но кой-чего соображу.

— Куда мне за стол, бабушка? — Я развел руками. — Мокрый весь.

— Какой же ты мокрый, голубчик? — удивилась Яга. — Нисколечко. Разве что обувку запачкал.

Я хлопнул себя по бокам и замер. Сюртук оказался сухим. Брюки тоже, будто я и не брел в воде по пояс, да еще с Лушкой на руках. Только в ботинках хлюпнуло, когда я разувался в сенях.

— Это что ж, получается, — пробормотал я, — нет там никакой речки?

— Есть, Петруша. Не блазнится тебе. — Яга покачала головой. — Еще как есть, и такая, что не всякий перейдет. Но тебе, надо думать, позволено. А девоньку, значит, на руках нес… — Она посмотрела на Лушку. — Хитро вы затеяли, однако.

Та молчала. Только поглядывала — то на меня, то на Ягу, то на обоих разом. И, судя по лицу, никак не могла сообразить, что старуха хотела сказать. Да я и сам не понимал, пожалуй. Мокро было, холодно, ил на дне хватал за ботинки — так ведь прошел же.

Ничего такого.

— Позволено, бабушка? — переспросил я. — Кем позволено?

— Кем надо, Петруша. Много будешь знать — вперед меня состаришься. Ты садись, в ногах-то правды нет.

Мы устроились на лавке, и Яга тут же захлопотала. На столе в мгновение ока появились каравай, плошка соленых грибов и блюдо с пирогами под полотенцем. Потом хозяйка сунулась к печи и вытащила чугунок.

Одной рукой, без ухвата, за горячий бок, будто кружку с полки переставила, и даже не поморщилась.

А чугунок вмещал полведра, не меньше. Яга хромала и горбилась, но силы у нее в руке — маленькой, сухонькой, в коричневых старческих пятнах — было, пожалуй, побольше, чем у иного грузчика.

И не успел я оглянуться, как Яга поставила рядом со щами блюдо румяных лепешек, политых сметаной.

— Шаньги. Кушайте, деточки. Чаю, в Петербурге таких не отыщешь.

Про шаньги я уже слышал — в Закаспии, от сибиряков из нашей роты. Те все вздыхали, что дома мать такие пекла, а тут одна баранина да пресные лепешки. И говорили они похоже: окали, тянули слова и вставляли к месту и не к месту свое «однако».

Выходит, не ошиблась Лушка: бабушка и впрямь из-за Урала. Вот только «чаю» я от сибиряков не слышал ни разу. Так, пожалуй, и в их краях давно не говорят — даже старики.

Да и ладно. Зато шаньги эти самые у Яги получились на славу. У Михаила Иваныча я ужинал всего часа два назад, но путь через кладбище выскреб из меня все до последней крошки. Так что церемониться я не стал — сразу взялся за ложку.

Не тот выдался день, чтобы ломаться.

Лушка ела аккуратно, мелкими кусочками, и все поглядывала на Ягу исподтишка. А та будто и не замечала — села напротив, подперла щеку кулачком и смотрела на нас. Без всякой злобы, вроде как положенной старой ведьме по чину, а совсем даже наоборот. Ни дать ни взять бабушка, к которой внуки приехали погостить из города.

— Вот уж у вас парочка — я таких ране и не видела, — Яга покачала головой и повернулась к Лушке. — Это где ж ты такого кавалера отыскала, родненькая?

— Сам меня искал, — отозвалась та. Не медля, но вполголоса, будто осторожничала. — Помочь просил.

— Барышню мы одну ищем, бабушка. Из тех, которым по земле ходить не положено.