— Прежде всего — позвольте выразить вам признательность. От лица дома Фалькенхорст и от себя лично. — Барон чуть склонил голову. — Вы блестяще проявили себя в деле с волколаками. И, что куда важнее — избавили нас от ненужных… расходов.

Слово было подобрано с той же немецкой аккуратностью, что и все прочие. И вроде бы ничего такого — но меня почему-то едва не передернуло.

— Рад стараться. — Я пожал плечами. — Служба.

— Разумеется. Впрочем, я здесь не только для того, чтобы проявить учтивость. — Барон на мгновение смолк. Не тянул нарочно, просто никуда не спешил — как и всегда. — Боюсь, мы вновь вынуждены просить вас о помощи. Насколько мне известно, вы третьего дня были на свадьбе в Старой Деревне?

— Верно, — кивнул я. — И какое же это имеет отношение?..

— Невеста Дмитрия Аркадьевича исчезла. В ту же ночь, сразу после венчания… Которого, впрочем, не случилось. — Барон едва заметно улыбнулся — видимо, собственная оговорка показалась ему весьма забавной. — Поиски не дали результатов. И так как будущая семья находится под покровительством дома Фалькенхорст, мой долг — предоставить им лучшего сыщика в столице. И я буду крайне признателен, если вы, Петр Алексеевич, согласитесь оказать содействие.

Находится под покровительством. Я мог только догадываться, что именно скрывается за столь изящной формулой, однако точно знал, что Елизавета Генриховна приходилась Рагозину теткой. И, видимо, через нее-то и тянулась ниточка, связавшая барона с пропавшей девушкой.

— Тем более, вы сами стали свидетелем тому, что случилось, — продолжил барон. — А Елизавета Генриховна, если мне не изменяет память, давняя подруга вашей бабушки.

Не угроза. И не намек, пожалуй — Штиглицу едва ли даже пришло в голову, что в его словах может скрываться что-то недоброе. Однако от них мне почему-то стало не по себе.

Виду я, впрочем, не подал.

— Лучшего в столице?.. Весьма польщен, Александр Людвигович. Но позвольте все же напомнить: я — государственный чиновник, а не частный сыскарь, и служба занимает едва ли не все мое время. — Я усмехнулся и покачал головой. — И к тому же вы наверняка потребуете сохранить даже сам наш разговор в секрете.

— Что вы, у меня и в мыслях не было. — На почти неподвижном лице барона снова появилось что-то похожее на улыбку. — Вы можете все рассказать Сергею Ивановичу — уверен, он не откажет в помощи старому другу.

А вот такого я, признаться, не ожидал. Во всем этом наверняка имелся какой-то подвох — у вампиров по другому не бывает — однако на первый взгляд просьба Штиглица казалась… самой обычной просьбой. Невеста пропала, бестолковый жених обратился к тетке, та к своему покровителю, обладающему богатством и влиянием целого немецкого дома, а он…

А ему зачем-то понадобился я.

— Конечно же, вы вправе отказаться. И все же мы очень рассчитываем на ваш ум и талант, Петр Алексеевич. — Барон сложил руки на груди. — Так что если все же решите взяться за дело — прошу вас не медлить. С венчанием следует поспешить.

Я молча кивнул. Бабушка еще тогда отметила, что невесту ведут к алтарю в Петров пост не просто так. И раз уж кому-то потребовалось тревожить архиерея и просить разрешение…

Объяснение напрашивалось одно — и самое простое.

— Что ж, понимаю ваше беспокойство, — вздохнул я. — Однако обещать, сами понимаете, ничего пока не могу.

Барон кивнул. Ни досады, ни разочарования — будто другого ответа и не ожидал.

— Разумеется, друг мой, разумеется. — В устах Штиглица обращение прозвучало ничуть не фальшиво, а скорее старомодно — будто прямо из тех времен, когда подобные слова считались вежливостью, а не панибратством. — Что же касается вашей награды… Полагаю, деньги едва ли заинтересуют такого человека — хоть и их вы непременно получите. Однако у меня есть предложение, от которого вы вряд ли захотите отказаться.

Улыбка исчезла с губ барона. И смотрел он теперь совсем иначе. Без всякой теплоты, но и без злобы — бесцветным и почти неподвижным взглядом существа, прожившего куда больше отпущенного любому человеку срока.

— Я расскажу вам о вашей природе. — Наши глаза встретились, и показалось, будто фонари за спиной барона на мгновение потухли. — Уверен, этот вопрос вас мучает. А мне, уж поверьте, известно куда больше, чем Сергею Ивановичу и самым светлым умам в этом замке.

Не знаю, чего мне стоило не дернутся. Впрочем, мог бы и не стараться — барон наверняка давно уже научился не только читать мысли в глазах людей, но и видеть насквозь их самих. Может, даже в самом буквальном смысле — судя по тому, как он сверлил меня взглядом.

— Впрочем, решать вам. — Барон усмехнулся. Губы дрогнули, однако глаза остались на месте — две неподвижные точки на лице, которое только притворялось живым. — Доброй ночи.

Он отступил. Сделал всего один шаг назад, в молочное марево белой ночи — и пропал. Фонари тут же вспыхнули чуть ярче, и откуда-то издалека послышался стук копыт и чьи-то голоса, будто город решил разом выплеснуть все звуки, которые накопились, пока мы с бароном говорили в тишине.

Вампир сказал лишь несколько слов — и все, что было заперто, задвинуто и спрятано подальше, вдруг полезло обратно. Да так настырно, что я сам не заметил, как прошел через внутренние ворота замка и вернулся во двор.

Полоцкий ждал у крыльца. Невозмутимый и даже чуть сонный, будто я только что и не беседовал с тем, кто в свой прошлый визит сюда грозился устроить в столице кое-что пострашнее холерного бунта тридцать первого года. Его высокородие отставил трость, а сам привалился к стене, скрестив руки, и смотрел не на меня, а куда-то мимо — привычная поза человека, который видел столько, что удивить его можно разве что концом света.

И то не факт.

— Ну, как прошла беседа? — поинтересовался он.

Не отлепился от стены, даже головы не повернул. Просто спросил — и все. Полоцкого, как и всегда, интересовало только дело. А такие мелочи, как чьи-то сомнения и мысли, от которых порой просыпаешься среди ночи и лежишь до рассвета, пока Степаныч не начнет шуршать метлой во дворе — это уж будьте любезны сами разбирайтесь, Петр Алексеевич.

Странно — но злости я почти не чувствовал. А если и была, то уж точно не та, от которой несет и хочется наговорить лишнего. И уж точно не на Полоцкого.

Месяц с лишним я ходил рядом с ним. Работал, писал бумаги, зубрил «Наставление» — и так и не нашел времени выяснить, чего же такого случилось тогда на Сенатской. Каким образом я за одну ночь оправился от смертельных ран, и почему с тех пор почти не мерзну, не болею, ем за троих и вижу в темноте так, будто мне кошка глаза одолжила. Не говоря уже о прочих странностях, коих накопилось великое множество.

Не спрашивал — видимо, оттого, что сам не хотел услышать ответ. Сам позволял Полоцкому раз за разом уходить от разговора, сам кивал на его «неизвестные пока науке возможности человеческого тела». Сам находил, чем занять голову. И гонял чертей на Литейном — когда тут думать?

Полоцкому даже почти не пришлось меня обманывать — я неплохо справлялся сам.

А теперь пришел чужой старик, которого я видел в жизни дважды, сказал несколько слов — и деваться от них было некуда.

— Как прошла беседа? Весьма занимательно, Сергей Иванович. — Я остановился в трех шагах. Ближе подходить не хотелось — сам не знал, почему. — Барон попросил моей помощи в одном деле. И как вы думаете, что он предложил взамен?

— Полагаю, раскрыть некую тайну о тебе. — Полоцкий подобрал стоявшую у стены трость. — Очень на него похоже.

На мгновение я опешил. Не от слов — скорее от того, как они прозвучали. Ровно, спокойно, без единой ноты удивления. Будто его высокородие наперед знал, чем барон станет торговать. И то ли решил понаблюдать со стороны, то ли запоздало сообразил, что уж лучше рассказать хоть что-то самому, чем ждать, пока это сделает вампир из немецкого дома.

А может… Впрочем, какая уже разница?