Рагозин, как и положено гусару, терпеть долго не стал — и решил вопрос с напором и с размахом. Пятьсот рублей. Для Матрены — целый капитал, она живыми деньгами столько, пожалуй, в жизни не видела. Такой вот выкуп… только не за невесту, а чтобы хозяйка не жаловалась и не бегала за справедливостью.

Перебралась — это он, кажется, сказал утром? В каком-то смысле так оно, пожалуй, и было — вот только о подробностях его благородие предпочел умолчать.

— И вы не препятствовали? — спросил я.

— А как тут препятствовать будешь? Она ж сама за ним пошла, дуреха. — Матрена подперла ладонью щеку. — Да и с соседом ссориться — последнее дело. Он, хоть и охламон, но человек не самый дурной. И Сашку не обидел ни разу. Иначе я бы с шельмеца шкуру спустила, ей-богу. И на благородное происхождение смотреть бы не стала.

Лицо у Матрены вдруг стало такое, что сомневаться не приходилось — не шутит. И силы бы хватило: такая если ударит, даже Рагозин со своей кавалерийской статью, пожалуй, свалится. Но, на его счастье, нрава хозяйка была не лихого. Не стала отбивать свою… прислугу?

Да какая там прислуга. С теплом говорила, как о дочке. Хоть и жила Александра на хуторе всего ничего — и полугода не набралось.

Тойво тем временем доел кашу, принялся за пирог и, судя по выражению лица, явно нацеливался слопать его целиком.

— Матрена, а скажите вот еще что, — Я подался вперед и говорил чуть тише, — в церковь Александра ходила? Хоть иногда, на праздники — случалось?

— Вот уж не знаю, Петр Алексеич. — Матрена поднялась и забрала со стола свою миску. — Сама не хожу — и ее заставлять не стала. Отпускать отпускала, понятное дело. Случалось, в Лахту или в город по делам отправляла. А уж бывала она в церкви, не бывала — не скажу.

Я еще раз взглянул на иконы в красном углу. Старые совсем, но имеются — и лампадка перед ними, хоть и не горит. Из староверов хозяйка, стало быть — они как раз всегда особняком держатся. Так что Александра за целый год могла и не попасть ни разу в храм. Матрена не водила, а Рагозин… он, пожалуй, тоже не любитель. Это ж не охота и не преферанс.

— А на Разливе бывала? Дмитрий Аркадьевич сказал — воды боялась.

— Вот это правда. Что есть — то есть. — Матрена со вздохом кивнула. — Но я ее и не гоняла. Мало ли чего человек боится? Да и не те у нее силы ведра таскать — сама управлялась.

Несколько минут сидели молча. Тойво продолжал жевать, а я без спешки раскладывал в голове все, что услышал. И что увидел — а странностей набиралось столько, что вопросов хватило бы еще часа на два. И не только про девицу, которая вытащила из Разлива здорового мужика и с тех пор к воде не подходила.

Крохотные галоши в сенях, еда без повара, хозяйство без единого работника — у Матрены и своих собственных загадок имелось в избытке.

Она будто почуяла, что я думаю. Продолжила возиться у печи, но то и дело поглядывала — то на меня, то на Тойво. Чуть хмурилась, однако без злобы и без страха, скорее с любопытством. Думала, видимо, о своем, а о чем — поди угадай.

— Что ж. — Я отодвинулся от стола. — Пора нам уже, пожалуй. Время-то не раннее.

— И верно. Уж смеркается почитай. — Матрена глянула в окно — и вдруг заулыбалась, упершись руками в пояс. — А может, заночуете, Петр Алексеич? Места у меня тут всем хватит. Баньку как раз с утра натопила, квас из погреба достану. Куда вам сейчас ехать-то? А утром накормлю — да и соберетесь по своим делам.

Дело у нас и правда имелось. Однако спешить как будто было некуда. Невеста у Рагозина удрала еще в четверг, и с тех пор в кустах за Разливом наверняка не сидела — до города добралась. Накормили нас так, что двигаться уже не хотелось, однако щей еще полгоршка, а они у Матрены чудо как хороши.

Тойво, похоже, был того же самого мнения. И уезжать явно не хотел — до того жалобный у него вдруг стал взгляд.

Прямо как у Тришки — разве что копеечку не просил.

— Ну что скажешь, — усмехнулся я, — остаемся?

Тойво не ответил — но заулыбался во всю ширь. А за ним и хозяйка.

— Ну вот, значит, и решили. — Она одернула рубаху — и вдруг обернулась к печи: — Тихон! Выходи, покажись гостям. Теперь можно.

Из полумрака в углу блеснули глаза. Два желто-зеленых огонька — прямо как у кошки. Мигнули и пропали, а потом из-за печи выбрался тот, кому они принадлежали.

Ростом с ребенка, лет шести от силы. Но лицо не детское — да и не человеческое, пожалуй. Будто кот решил обернуться и застрял где-то на полпути, не добравшись до желанного облика. Борода клочковатая, одет в обноски с хозяйского плеча, и все, ясное дело, не по размеру — рукава подвернуты, рубаха до пят.

Домовой. Не сразу сложилось, но потом я все же сообразил. Только не старый и матерый, как Степаныч, а помоложе — и намного помоложе.

На меня Тихон смотрел долго. Дольше, чем на Тойво даже, будто увидел что-то этакое и никак не мог разобрать, надо ли бояться. Но потом тряхнул головой, улыбнулся и вперевалку потопал к столу крохотными босыми ногами. Забрался на лавку, взял ложку, повертел — и принялся наворачивать щи.

Так вот, значит, чьи галоши в сенях.

— Однако. — Я проводил домового взглядом. — Не боитесь чужим такое показывать?

— Так от вас все равно не спрячешь, — вздохнула Матрена. — Глазами так и рыскаете. Сразу, небось, подметили, что не одна живу.

— И не вдвоем, пожалуй. — Я кивнул на Тихона. — Мужичок с ноготок. Такой горшок щей не съест.

Тот засопел, нахмурился — и принялся хлебать из миски с таким усердием, будто хотел доказать обратное — только ложка мелькала.

— Да и узнала я вас, Петр Алексеич, — продолжила Матрена, снова усаживаясь. — Мишка, племянник мой из города, рассказывал, как конторский человек чудина в карты у черта выиграл — и отпустил на все четыре стороны. Я как его увидела, — Она кивнула на Тойво, — сразу подумала, не они ли вдвоем пожаловали. А там уж и сообразить недолго.

Чудина, значит?.. Я только усмехнулся — сказать было нечего. Слава обогнала, добралась из города до такой глуши, куда и верхом-то еле доедешь. Впрочем, чему удивляться: слухи и среди людей расходятся быстро, а уж у особых, да по родственной линии — и подавно.

Так что удивило меня скорее другое. Что Михаила Иваныча, грозного хозяина трактира у Апрашки, который на моих глазах вышвырнул за порог пару подгулявших волколаков — обоих разом! — кто-то вот так запросто называл Мишкой.

Хотя, не кто-то — родная тетка.

— Так вы, Матрена, тоже, получается… из особых?

— Мы тут все такие, Петр Алексеич. — Она заулыбалась и шагнула к двери. — Пойдемте знакомиться, что ли.

Мы вышли на крыльцо, и я сощурился — солнце еще не село, только сползло к верхушкам берез, и свет стал другой. Не такой яркий, как днем, но золотистый и густой, как мед. И я не сразу разглядел, что во дворе, пока мы сидели за щами, кое-что изменилось.

Сивку уже запустили с коляской через ворота, распрягли, и кто-то вел на поводу. Сперва показалось, что Тихон невесть как успел проскочить через сени вперед нас, но нет — этот был пошире в плечах, да и ростом чуть повыше. Одетый так же, с хозяйского плеча, однако босой.

И ноги такие волосатые, что обувь ему и вправду без надобности. Да и картуз, пожалуй, тоже: на голове будто солома во все стороны торчала — до того косматый и белобрысый.

Завидев нас на крыльце, коротышка степенно поклонился.

— Лаури.

— Мы Лаврушкой зовем, — Матрена сошла с крыльца и потрепала его по голове, как ребенка. — Он привык уже, лет пятнадцать у меня. Нашла побитого всего, выходила, даже долга не стребовала — а он все равно остался. С тех пор тут и живет.

Надо думать, у хозяйки страсть такая имелась — подбирать бедных и несчастных. А вот интересно: рагозинская невеста, Александра, всю эту особую компанию знала? Или прятались?

Да нет, не могли, никак. Я сразу подметил, что не одна Матрена тут на хуторе, а за полгода кто угодно разберется.