— А не поделили что?

На этот раз старик ответил не сразу. Сперва поскреб бороду, потом поглядел на свои сапоги, будто решил проверить, не зачерпнули ли они чужой воды.

— Молодой он еще. Вроде тебя, Петр, только бестолковый совсем. С отцом-то его мы межу знали: его вода соленая, моя пресная, а где мешаются — там уж по-соседски. Сколько веков так жили, и ни разу спорить не пришлось. — Водяной поморщился. — А как сынок за дело взялся, так сразу и началось. Мол, где Нева закончилась, так уже его. А Разлив испокон веков за мной был. Еще когда тут ни города не стояло, ни чухонских деревень.

— И что же? Воевали? — догадался я.

— Еще как. — Водяной тряхнул мокрыми седыми космами. — Из-за такого пустяка с дружиной пришел, дурак!

— Ясно… Выходит, не для красоты эти сударики подводные свои копья носят. — Я почему-то сразу подумал, что орудовать такими под водой, пожалуй, куда удобнее, чем на суше в пешем строю. — Отбились?

— Отбились. Разлив за мной остался. Но дорого вышло — для всех. Много лет как дело было, и с тех пор никакой дружбы меж нами нет. Он в моей воде не шумит, а я в его вотчину не хожу.

— Совсем не ходишь, батюшка?

— Совсем. Прошлым летом только в заливе был, когда Ладушку искал. До самого острова с кораблями добрался, а дальше… — Водяной махнул рукой. — Дальше бы по новой сцепились. Мне туда ходу нет.

Я так и застыл с открытым ртом.

Кронштадт.

Остров Котлин — со всех сторон вода, в которую русалка должна будет вернуться на Купалу, чтобы не сгинуть на суше. Вот только вода чужая — от Невы почти тридцать верст, и хозяин там другой.

Сердце стукнуло так, что отдалось в ушах, а ладони разом взмокли — хоть о сюртук вытирай.

— Батюшка! — Я посмотрел вдаль — туда, где за плечом водяного у самого горизонта дрожала в летнем мареве тонкая полоска земли. — А до острова меня доставишь?

Водяной уставился на меня так, будто я предложил ему сплясать вприсядку.

— Ты чем слушал, Петр? Вода там чужая. Хватит, навоевались уже!

— Так не воевать же. Довезти бы только…

— Не проси даже! — Водяной покачал головой. — Если сунусь туда — быть беде.

И не поспоришь ведь. Только отступать мне тоже было некуда — до того хотелось побыстрее!

— Ну, хоть до Лахты — сможешь? Тебе как раз к дому по пути будет, — не отставал я. — А там уж рыбаки меня до Котлина и переправят. Им-то в соленую воду ходить не запрещается.

Водяной посмотрел на меня. Потом на залив, на ту самую серую полоску на горизонте. Потом снова на меня — и вдруг улыбнулся.

— До Лахты, говоришь? Туда можно, пожалуй. — В его глазах мелькнули шальные искорки. — С ветерком прокачу!

Старик развернулся к заливу и поднял руку над волнами. Вода у его ног вспучилась и забурлила, и из-под нее, стряхивая водоросли, медленно поднялось что-то длинное и темное.

Сперва я подумал — топляк, мало ли бревен гниет на мелководье. Только бревно все росло, а потом вдруг перевернулось, легло ровно вдоль берега и оказалось ладьей.

Длинной, узкой, почерневшей от воды и времени, с высоко загнутым носом, на котором торчала резная фигура. Вернее, то, что от нее осталось. Змей там когда-то был вырезан, дракон или вообще какая-нибудь птица, теперь уже не разобрать, но и обрубок глядел на берег так, что хотелось отойти подальше.

Явно не из нынешних лодок — больше раза в полтора, да и сделана совсем иначе. Я такие видел разве что на картинках к университетским лекциям про варягов и думал тогда, что художник приврал для красоты. Оказалось, не приврал.

С бортов побежали тонкие струйки, ладья дернулась в последний раз и закачалась на волнах — уже сухая внутри. Будто и не лежала в заливе бог знает сколько лет, а стояла у берега на привязи. Даже у днища ничего не осталось, хоть между досками и виднелись щели как бы не в палец — вода слушалась хозяина.

Он перешагнул через борт, уселся на корме и похлопал ладонью по скамье перед собой.

— Садись, Петр. Чего встал?

Я шагнул на кстати подвернувшийся камень и обернулся. Тойво подходил к воде медленно, бочком, глядя куда угодно, только не на ладью. У самой кромки он остановился и поглядел на меня с такой тоской в глазах, что даже Тришка бы позавидовал — тут можно не копеечку, а целый полтинник выпрашивать, и не всякий откажет.

— А может, не надо его сюда? — Водяной смерил Тойво взглядом от сапог до картуза на макушке. — Нас-то с тобой ладья выдержит, а этот тяжелый больно… Ты где вообще такого взял?

— В карты выиграл, батюшка, — честно ответил я.

Водяной хмыкнул в бороду, но расспрашивать не стал.

— Ладно, давай тогда за Сивкой — и пулей к Сергею Ивановичу. — Я показал туда, где в мареве у горизонта виднелась полоска Котлина. — Если что, вон там меня ищите.

Тойво посмотрел, кивнул без единого вопроса и уже развернулся было к лесу, но вдруг замер. И нахмурился так, что светлые брови сошлись в одну. Я проследил за его взглядом. В тени между стволами будто мелькнуло что-то — то ли фигура, то ли ветка качнулась.

Мелькнуло и пропало… Леший, что ли? Может, вышел поглядеть, кто у него под боком опять шумит да воду поднимает?

Ну и пусть глядит, не до него сейчас.

Я встал ногой на борт, приподнялся и прыгнул в ладью. Та даже не качнулась — только старое дерево глухо стукнуло под ботинками.

— Держись покрепче, — посоветовал водяной. — В воду свалишься — сосед быстро к рукам приберет. Ты парень видный, ему как раз в дружину такой пригодится.

Я взялся за борт одной рукой, больше для порядка.

И зря. Ладья рванула с места так, что меня едва не швырнуло со скамьи прямо на водяного. Прыгала с волны на волну, билась днищем, и каждый удар отдавался в зубах. Я кое-как развернулся, и в лицо полетели брызги. Ветер сдернул с головы фуражку — еле поймал! — и ее пришлось убрать за пазуху, а желудок остался где-то у рагозинского берега.

И догонять нас, похоже, не собирался.

Лес по левую руку несся мимо сплошной зеленой полосой. Тут бы и курьерский поезд отстал, а про катера и говорить нечего. И пару верст мы пролетели прежде, чем я успел сообразить.

Водяной сбавил ход так же внезапно, как рванул, и дальше ладья пошла уже без спешки, лениво и вальяжно. Волна под днищем улеглась, и впереди показалась Лахта: крыши за зарослями у берега, сети на шестах и вытащенные на песок лодки, у которых возились рыбаки, перебирая снасти.

На нас они разве что глянули мельком и тут же отвернулись — мало ли кого по заливу носит. Плывут себе двое, старик барина катает. А что ни паруса нет, ни весел, да и сама лодка не как у всех тут, издалека и не разберешь.

Один старик устроился прямо у воды чуть в стороне от прочих, поближе к нам на полсотни шагов. Сухой, жилистый, с короткой седой бородой и темным от летнего солнца лицом. Завидев нас, он поднялся и скрючился в глубоком поклоне.

Я на мгновение даже опешил — с чего бы простому мужику разводить такие политесы? — но потом заметил, как водяной кивнул в ответ. Коротко и по-простому, будто соседу через забор. Видимо, эти двое друг друга знали, и уже не первый год и не второй.

Впрочем — чему тут, собственно, удивляться? Рыбак всю жизнь на воде, и отец его, и дед, небось, тоже. Дружить с хозяином реки им сам… Ну, бог, пожалуй, не велел, однако придется, если пустые сети тягать не хочется.

— Будь здоров, Ванюша. Человека на остров свезти надо. — Водяной указал рукой в сторону Кронштадта. — Да поскорее бы. Сделаешь?

Ванюша… Старик на вид был ровесником моей бабушки. Но тому, кто помнил на этом берегу варяжские ладьи, он, надо думать, казался мальчишкой. Может, водяной его в малолетстве из воды за шиворот вытащил — с тех пор и знакомы.

И долг за рыбаком, видимо, остался немалый. Он поглядел на меня, потом на залив и поскреб бороду. Мялся долго: видно, плыть ему совсем не хотелось, однако и отказать хозяину было никак нельзя.

— Свезу. Волна нынче сильная, неспокойно на воде. — Рыбак нахмурился, разглядывая полоску земли вдалеке. — Зато дойдем, небось, быстрее обычного.