— Держи, Петр.

— Я ж сказал, батюшка — ничего мне не надо, — нахмурился я.

— А то не плата. — Водяной сунул мне в ладонь мокрую монетку и стиснул мои пальцы своими. Холодными и твердыми, как речные голыши. — Если узнаешь чего, или поговорить надо будет — брось в любую воду да позови. Сразу явлюсь.

Я разжал кулак. Монетка оказалась совсем крохотная, меньше двугривенного, зато тяжелая. Сразу видно — из чистого золота, и блестела она так, будто ее только вчера отчеканили, хотя пролежала на дне реки, надо думать, не сотню лет даже, а побольше.

С одной стороны был профиль в лавровом венке, и своего царственного тезку я узнал сразу. С другой стоял святой перед косым крестом, подняв руку, а по кругу шла надпись старыми буквами: «Монета нова цена два рубли».

Андрей Первозванный. Рыбак — самый подходящий товарищ для водяного, пожалуй что. Хотя и непонятно, разбирался ли хозяин Невы в святых или просто взял, что рядом оказалось.

Я поднял голову, чтобы поблагодарить, но водяной уже не смотрел на меня. Он повел рукой — неторопливо, будто отодвигал занавеску — и река послушно расступилась. Встала двумя гладкими черными стенами, а между ними открылось дно: ил, камни, обломки крестов и потрескавшиеся плиты, торчащие из грязи.

Кости, ясное дело, тоже имелись — куда ж без них в таком месте?

— Ступай, — сказал водяной. — Пока держу.

— Идем. — Лушка уже была рядом. И в мою руку вцепилась так, будто я опять собирался тащить ее через мертвую воду. — Скорей!

Обернулся я только раз, уже ступив на дно. Яга стояла на крыльце, опершись на перила, и смотрела нам вслед. Не махала, не звала и ничего так и не сказала — только улыбалась.

Шли мы быстро. Ил чавкал под ботинками, и пару раз под ногой что-то хрустнуло — я даже смотреть не стал. По обе стороны вода стояла выше головы, и в ней что-то двигалось. Большое и неторопливое — но наружу, слава богу, так и не показалось. Шагов я насчитал не больше сорока, хотя казалось, что все триста.

А потом под ногами вдруг снова появилась трава, и я едва не споткнулся. Мы выбрались на берег, и в уши разом хлынули знакомые звуки. Ночные, но уже самые обычные, без всякой кладбищенской жути. Где-то гулко ухала сова, вдалеке — то ли на Камской, то ли на Малом проспекте, стучали колеса. А потом впереди, за ивами, затопали сапоги, и совсем близко залаяла собака.

Она-то и показалась из-за деревьев первой — лохматая, рыжая, с репьями в хвосте и на брюхе. А за ней и хозяин: немолодой мужик в армяке нараспашку и картузе, сдвинутом на затылок. Седая бородища клочьями, в руке палка, а сам он пыхтел и сопел на всю округу, как самовар.

Сторож. Только теперь не тот — другой. Самый что ни на есть живой и обыкновенный.

Собака рванула к нам с лаем, но в трех шагах будто наткнулась на стену и замолчала. А после уставилась на меня — и вдруг заскулила и попятилась, поджав хвост.

— Ты чего, Жучка? — Сторож удивленно глянул на собаку, потом на нас. — А вы кто такие? Чего тут шастаете по ночам?

— Гуляем, дяденька, — быстро ответила Лушка.

— Гуляют они… Нашли где миловаться, прости господи. Через забор, небось, лезли? С Малого?

— С Малого, — признался я.

— То-то. — Сторож покосился на мои ботинки, из которых при каждом шаге хлюпало. — А ноги чего мокрые?

— У воды оступился. — Я махнул рукой назад. — Не разглядел.

— У какой такой воды? — вытаращился сторож.

— Да вот же. — Я обернулся. — Река…

Прямо за спиной лежала низина. Над ней свешивали ветки ивы, а дальше кособочились холерные кресты. Но ни мертвой воды, ни дальнего берега, ни избы за ними больше не было. Даже наших следов на траве — и тех не осталось.

— Нету тут никакой реки, барин. — Сторож уставился на меня, как на пьяного. — Спрямили Смоленку-то, еще при покойном государе, царствие небесное. До воды теперь отсюда идти и идти. А старицу засыпали, стало быть, лет тридцать пять как. Одна низина и осталась.

В трактире у Михаила Иваныча в такую рань было пусто. Только в дальнем углу двое коротышек в рабочих робах дули чай из блюдец. Жаром от них тянуло через весь зал, как от натопленной печки, так, что левый бок даже чуть припекало. В июне сие ощущалось особенно прискорбно, но делать было нечего, и дальше отсаживаться… ну разве что к хозяину за стойку.

Сам он на глаза не показывался, только гремел на кухне посудой. Видно, по нашим лицам сообразил, что ночка выдалась непростая, и взялся кормить всерьез. А перед этим утащил мои ботинки сушиться к плите, а взамен выдал свои валенки с обрезанными голенищами — такие, что хоть обе ноги в каждый суй.

Тойво устроился за соседним столом. Перед ним стояла миска и дымящаяся кружка размером с небольшое ведерко… А может, и правда ведерко — ручки сбоку я что-то не разглядел. Великан — ну, то есть, пейкко — пил, жевал и время от времени вздыхал, поглядывая то на меня, то на Лушку. Чуял что-то, видимо, но помалкивал.

А мне было хорошо. Так хорошо, что даже совестно. Над столом пахло хлебом и жареным луком, каша, как и всегда, оказалась выше всяких похвал, а мы каких-то три-четыре часа назад повстречали сначала колдунью в чине Яги, потом самого хозяина Невы и соседних речушек — и остались целы и невредимы. И когда я переступил наконец порог трактира, внутри будто что-то улеглось и встало на свое место.

Лушка, надо думать, ощущала себя совсем иначе. На кладбище она не вымокла, однако дрожала так, что ложка то и дело постукивала о край миски. Ночное приключение вытянуло из нее все разом — и колдовство, и силы. Янтарь на шнурке висел тусклый, как пустая стекляшка, а веснушки на бледном лице проступили ярче обычного.

Еще и села от меня через угол стола. Съежилась, кутаясь в платок, и ковыряла кашу. Неспешно и как-то совсем без охоты — видимо, есть ей совсем не хотелось. И в мою сторону она лишний раз не смотрела.

— Кушай давай. — Я пододвинул к ней хлеб. — Остынет!

— Уже остыла, — буркнула Лушка, не поднимая головы.

— Так Михаил Иваныч свежей принесет. Ну чего ты? — Я чуть подался вперед. — Из-за Яги распереживалась? Ну так мы ей подарок какой сообразим, а надо будет — я с тобой еще раз на кладбище схожу. Пусть попробует только старая тебя тронуть, мы ее…

— Не тронет. — Лушка посмотрела исподлобья. — Наоборот даже — может, научит чему. Она кого попало в гости звать не станет.

— Ну вот, еще лучше, — улыбнулся я. — Получается, тебя только что в главный ведьминский университет зачислили, в вольнослушатели. И все хорошо ведь, все живы.

— Живы? — Лушка отодвинула миску — так, что чуть не опрокинула. — Живому в мертвую воду хода нет, благородие. Совсем нет! Меня на берегу чуть наизнанку не вывернуло, стоять сил не было. А ты меня на руках перенес — и только ботинки промочил!

Я и сам догадывался, что не так все просто с этой речкой. Которую, оказывается, еще при прежнем государе засыпали. Брел по пояс, а сюртук после старицы остался сухой. Лушка у воды едва на ногах держалась, а мне хоть бы что. И Яга подметила… Но догадываться — это одно, а услышать вслух, да еще от колдуньи — совсем другое.

— Ну, не положено — а я взял и зашел. — Я пожал плечами. — И ничего.

— В том-то и дело, благородие. Взял и зашел.

— Да и ладно… — начал было я. И осекся. — Ты что — думаешь, я упырь какой-нибудь⁈

— Не упырь точно, — Лушка покачала головой и едва заметно улыбнулась. — Солнца-то не боишься.

— Иначе и на тебя бы смотреть не мог. — Я протянул руку, осторожно коснулся рыжих локонов на плече, потом скользнул вниз и взял ее ладонь в свою. — Живой, теплый. Чувствуешь?

Пальцы оказались ледяные, будто это Лушка, а не я, брела через мертвую воду. Она помедлила и сама сдвинула их мне на запястье, на жилку. Посидела так, не шевелясь, а потом не выдержала. Встала, обошла стол, плюхнулась на лавку рядом и прижалась ко мне, уткнувшись щекой в плечо.

Тойво за соседним столом шмыгнул носом и тут же отвернулся к стене, будто ему вдруг стало страшно интересно, как там держится штукатурка. Михаил Иваныч показался из кухни, поставил перед нами блюдо с пирогами, не стукнув о стол, и так же бесшумно удалился обратно. Даже горячие господа в углу, кажется, еще больше притихли, хоть и до этого чаевничали без разговоров.