— Прошу простить Дмитрия Аркадьевича, друг мой. Молодость. — Барон вздохнул. — Что же до ваших опасений… Даю вам слово: я лично прослежу, чтобы законы государства Российского не были нарушены. Даже если на то будет воля главы нашего дома.

Я поверил сразу. Особые граждане обещаниями не разбрасывается, и уж тем более такие, как барон. Он не лгал… Вот только в затылке все равно скребло.

— Не знаю, какую игру вы ведете, Александр Людвигович, — Я сложил руки на груди, — но предупреждаю: у вас ничего не выйдет.

— Благодарю за заботу, друг мой. И за вашу службу, конечно же. — Барон чуть склонил голову. — И позвольте напомнить: я по-прежнему рассчитываю, что вы поможете моему протеже отыскать невесту. — Его губы сложились в ухмылку, однако глаза остались прежними. — Или вы более не намерены этим заниматься?

— Что вы, Александр Людвигович. Еще как намерен.

Я поклонился — ровно настолько, насколько требовали приличия — и, развернувшись, вышел. В сенях меня никто не ждал. Видимо, бородатый счел за благо убраться подальше, пока я толкую с хозяином и его гостями.

На крыльце солнце ударило в глаза, и я постоял, пока не привык к свету. Могильный холод, который струился от вампиров, остался в доме, однако злость никуда не делась. Она не кипела и не рвалась наружу, но и уходить не спешила, становясь при каждом шаге все сильнее.

И злился я, пожалуй, не на барона, на себя самого — за то что, до сих пор не мог сообразить, что этот хмырь клыкастый задумал и каким именно образом решил объегорить не только меня, но и Полоцкого, и всю Контору.

И единственное, что мы еще могли сделать — изловить беглую невесту раньше, чем вампиры… Но как? Времени осталось всего ничего, а она как сквозь землю провалилась. Так, что даже Яга не подсказала, где искать…

Но кое-кто подсказать еще мог.

Так себе затея, конечно, но ничего лучше я так и не придумал. Как сказал кто-то из великих латинян, враг моего врага — мой друг… Особенно если на этот раз не полезет драться.

Я позвал жестом Тойво, который, похоже, уже успел задремать на козлах, и направился к уже знакомой калитке за господским домом. Останавливать или спрашивать нас, ясное дело, никто не стал — вся местная дворня еще со вчера попряталась по углам.

До залива я дошел минут за двадцать. Сосняк поредел, под ногами захрустел песок, и вода открылась сразу вся, плоская и светлая до самого горизонта. Не доходя до берега, я вытащил из кармана подаренную хозяином Невы монету. Царственный тезка в лавровом венке глядел куда-то мимо меня, а вот святой на обороте явно переживал — руку держал, как и прежде, но будто не благословить собирался, а наоборот — предупреждал, чтобы я не наделал глупостей и не лез по своему обыкновению туда, куда ни один человек в своем уме не полезет.

— Ну простите, — вздохнул я, размахиваясь. — Что еще прикажете делать?

Монета мелькнула искрой над водой и без звука нырнула в волны. Я постоял, глядя туда, где она пропала, но ничего не случилось.

Залив блестел на солнце так, что резало глаза. Волны лениво накатывали на песок, шипели и уходили обратно, где-то за спиной стрекотал кузнечик, с воды пахло теплым морем… и все. Обычный июньский полдень — жаркий и чуть сонный.

Я оглянулся. Тойво стоял на пригорке у крайних сосен, привалившись плечом к стволу, и щурился на воду. Явно осторожничал, однако ближе подходить как будто не собирался. Да и зачем, собственно?

Встречать-то некого.

Прошла минута, за ней другая. Солнце пекло затылок, сорочка под сюртуком прилипла к спине, и я понемногу начал чувствовать себя дураком. Швырнул в залив царское золото, однако никто оттуда не показался. Хозяин Невы то ли не услышал, то ли не спешил являться на зов. А может, просто рассудил, что толку от меня нет никакого, а монете уж лучше вернуться на дно. Туда, где ей и положено…

И тут вода у берега подернулась.

Ветер дул с залива и гнал волну на песок, а рябь бежала ему наперекор, от берега. Мелкая и частая, будто кто-то швырнул туда полную горсть песка с камушками. Саженях в двадцати вода вспучилась и забурлила, совсем как тогда, у избы Яги, и в лицо дохнуло холодом. Посреди такой жары — словно дверь в погреб распахнули прямо передо мной.

Тойво на пригорке перестал щуриться и замер.

Водяной выходил не так, как на Смоленке. Сначала показался из воды по грудь, огляделся и только потом двинулся к берегу, не убирая ладони с топора. И едва ли оттого, что рассердился — ему и самому, похоже, здесь было не по себе.

Выбравшись из залива по колено, он остановился и еще раз обернулся туда, где на горизонте плыла в дымке серая полоска земли. И выглядел водяной так, будто забрел ненароком на чужой двор и теперь искал глазами калитку — на всякий случай.

— Нашел куда кинуть, — проворчал он. — Как тебя самого-то сюда занесло, Петр?

Ни тебе «здравствуй», ни слова доброго. Будто я не хозяина Невы со дна вызвал, а приказчика из лавки в самый обед. А тот вылез недовольный и, того гляди, спросит, нельзя ли зайти попозже. Знать бы еще, от какого дела я его оторвал посреди дня.

Сети штопал, не иначе.

— Так ведь сказано было: в любую воду брось. — Я пожал плечами. — А эта чем не годится?

— Сказано… — Водяной поморщился и снова покосился на горизонт. — Ладно. Узнал чего? Выкладывай.

— В том-то и дело, батюшка, что ничего, — вздохнул я. — Пропала твоя русалка. Как в воду канула…

Сказал и тут же прикусил язык. Нашел, что ляпнуть, да еще на берегу, в двух шагах от залива. Хорошо хоть хозяин Невы то ли не заметил, то ли решил не обижаться.

— А искать надо, — продолжил я. — Сроку-то всего ничего.

— Всего ничего, говоришь… — Водяной поскреб пальцами бороду — и вдруг ухмыльнулся. — А ведь так, получается, и хорошо даже выйдет. Не найдешь — вернется Ладушка в реку. Аккурат на Купалу.

— Только без голоса вернется, батюшка, — напомнил я. — Немая.

— А мне что с того? — Водяной поднял на меня глаза. — Думаешь, я ее за песни полюбил?

Я открыл было рот и закрыл — ответить оказалось нечего.

В голосе русалки немалая сила — в этом я уже успел убедиться лично. Оттого, надо думать, он всем так нужен. Яга взяла его в уплату за ноги и теперь ждала, когда Лада вернется в реку, не выполнив условие уговора. Барон затеял партию, в которой я до сих пор видел от силы половину ходов. Даже другие русалки на Разливе твердили, что за такой голос можно утопиться.

А этому старому ворчуну таланты Лады, выходит, без надобности. И целый год он искал саму беглую невесту. Ждал — и даже теперь ждать не перестал. Пускай немую, пускай обманутую хитрой старухой и бессильную. Какую угодно, лишь бы вернулась.

Плечи у меня сами собой опустились. Только теперь я заметил, что все это время на всякий случай держал руку поближе к «кольту». Водяной был все тот же — кряжистый старик с топором и сетью на плечах, могучий и недобрый.

Но грозным он мне больше не казался.

— А за что тогда, батюшка? — тихо спросил я. — Видел я твоих невест на Разливе. Одна другой краше.

— Много ты понимаешь.

Водяной отвернулся. И теперь смотрел не на горизонт, как прежде, а куда-то вниз, где волна лизала голенища сапог. И я уж решил, что больше ничего не услышу, но он все-таки заговорил снова. Только теперь втрое тише, глухо и неохотно, будто каждое слово приходилось тянуть со дна под ногами.

— Давно дело было, Петр. Сколько лет назад — сейчас и не вспомню. На Святки пришла. Мороз тогда стоял такой, что вороны на лету падали. А она в одном платье, без шубы и без платка. — Водяной вздохнул. — Сыскала прорубь, где бабы белье полощут — и туда. Сама. Никто ее не звал.

Я только вздохнул. Хотел спросить у старика, как певица к нему в реку попала, но не стал, постеснялся — а тут сам выложил.

— Ко мне всякие идут, — снова заговорил он. — Кто спьяну, кто сдуру, кто от долгов. Я их обычно у берега оставляю, чтобы похоронили, как у вас, у людей принято. А бывает, что и сразу обратно из реки вытолкнешь — пускай еще поживет, может, поумнеет. — Водяной едва слышно усмехнулся и продолжил. — А Ладушку забрал — почуял, что худо ей на земле было. Молоденькая совсем, а глаза такие, будто сто лет на свете прожила. Из-за кого топилась — не сказывала, а я и не спрашивал. С радости в прорубь не лезут.