— Точно не глупее, — согласился Полоцкий. — И наверняка уже давно все знает — и про уговор с Ягой, и про срок. Осталось-то всего ничего. Значит, всем вампирским домом суетятся.

— Невесту ищут. И заодно, небось, соображают, как старуху вокруг пальца обвести.

Мне вспомнилась Елизавета Генриховна в день венчания. Не зря она, выходит, пожаловала. Не только племянника поздравить, но и проследить, так сказать. Надо думать, сразу барону и доложила, что такой вот казус у церкви случился.

— Раз уж с венчанием с архиерейского дозволения не вышло, — закончил я.

— Ягу не обманешь, благородие. — Лушка покачала головой. — Если уговор заключила, значит, дело верное.

— Похоже на то, — кивнул я. — Раз уж Ладушке нашей в храм не зайти, вернется обратно в воду безголосая. Да и какая разница? Как бы оно там ни было, вампиры в своем праве. Жениться Регламент никому не запрещает.

— А вот тут ты, Петр Алексеевич, неправ. — Полоцкий нахмурился. — Мы государем для чего на службу поставлены?

— Ну… За порядком следить. — Я пожал плечами. — Чтобы закон соблюдался и чтобы особые граждане себя вели прилично.

— Вот именно, — сказал Полоцкий. — А живого на мертвой женить — это разве прилично?

— Едва ли, — Я не стал спорить. — Но Александр Людвигович наверняка на этот счет иного мнения.

— Значит, буду вынужден его разочаровать. — Полоцкий отодвинул опустевшую кружку. — Уж не знаю, что он там еще придумал, чтобы русалку замуж выдать и к рукам прибрать, однако государь такого непотребства терпеть не станет. И мы не будем.

— А что тогда? — спросил я. — Запретите?

— Ну, надеюсь, до такого не дойдет. Настоятельно рекомендую милейшему Александру Людвиговичу впредь воздерживаться от подобных… замыслов. — На языке у Полоцкого явно вертелось словцо покрепче, но сдержался. — Уверен, он не станет возражать.

Я молча кивнул. Наверняка старый волк и вампир немало вопросов решили вот так, без бумаг и прочей канцелярии: пара слов с глазу на глаз, и дело сделано. Друзьями они, может, и не были, зато знали друг друга не одну сотню лет — и уважения взаимного, надо думать, имелось достаточно.

— И, разумеется, в первую очередь я отправлю письмо архиерею и попрошу отозвать разрешение венчаться в пост, — продолжил Полоцкий. — Возможно, этого будет достаточно.

— Возможно? — переспросил я. — Если вы сомневаетесь, нам следует рассказать кое-что жениху. Если он сам разорвет помолвку…

— Не лучшая затея. — Полоцкий поморщился. — Думается мне, его благородие Дмитрий Аркадьевич не тот человек, кому следует знать о существовании особых граждан.

— Это и ни к чему. — Я пожал плечами. — Достаточно сказать, что его невеста уже помолвлена с другим. Мы ведь даже не соврем… Почти.

Полоцкий хмыкнул и побарабанил пальцами по столу. Взгляд его скользнул по золотой монете, которая так и лежала у моей кружки, и задержался на ней чуть дольше, чем надо.

— Добро, — кивнул он. — Тогда к Рагозину сам съездишь. Только лишнего не болтай.

— Я с тобой, благородие!

Лушка тут же встрепенулась. Уж не знаю, зачем ей понадобилось еще и в Лахту ехать. Может, просто не хотела оставаться одна. Да и немудрено — после такого-то.

— Нет уж, Лукерья Павловна, иди-ка ты лучше спать, — отрезал Полоцкий. — А то мне тебя скоро придется на довольствие в Контору взять.

— Нет уж, спасибо, Сергей Иванович. Обойдусь как-нибудь. — Лушка фыркнула, положила руку на стол и повернулась ко мне. — А ты не пропадай! А то на этот раз пряниками не отделаешься. Порчу наведу.

— Не надо порчу. — Я накрыл ее ладонь своей. — Не потеряюсь. Слово офицера!

Карету я узнал еще от ворот.

Высокая, черная, с задернутыми шторками на дверцах — та самая, что в среду дожидалась у ограды Благовещенской церкви, пока Елизавета Генриховна смотрела, чем кончится венчание.

Только теперь экипаж вампирши стоял без лошадей, дышлом в траву, будто его тут бросили. Не иначе распрягли еще с ночи — значит, гости не заглянули по дороге, а приехали надолго.

Гостья, точнее. Знать бы, что старухе тут понадобилось.

Сюда мы с Тойво отправились прямо из трактира, нигде не задерживаясь — сразу после того, как проводили Лушку отсыпаться, а Полоцкого — сочинять письмо архиерею. Сам я вообще не поспал, однако голова была ясная. Слегка настрой портила разве что невидимая цепочка, которая в очередной раз натянулась где-то за мостом у Разлива.

И тут же отпустила — в Лахту мне выехать, видимо, пока еще дозволялось.

Утро выдалось на загляденье. Солнце уже поднялось над соснами, и ветер с залива насквозь пропах разогретой хвоей. Вчера лето будто бы отступило на день, но сегодня снова утвердило свою власть здесь — и жарило с неба на всю катушку.

Вот только рагозинская усадьба этого словно не замечала. Дверь на балкон закрыли — в такую-то жару! — а все окна, сколько я мог разглядеть с дороги, были задернуты наглухо, и наверху, и внизу. Обычно так завешивают, когда в доме покойник — с зеркалами заодно, чтобы душа не заплутала.

Впрочем, так оно и есть — к Дмитрию Аркадьевичу в гости пожаловала тетушка.

Сивка встал, не дойдя до крыльца десять шагов. Сам, без понуканий. Фыркнул и мотнул головой, будто хотел сказать: все, судари — дальше как-нибудь сами. Тойво отпустил вожжи, взглянул на окна, на карету, потом обернулся ко мне и нахмурился.

— Тихо тут, — сказал он. — Не нравится.

Мне тоже не нравилось.

Из-за угла показалась знакомая фигура. Тот самый, бородатый, со сросшимися бровями, что позавчера велел нам разворачиваться и ехать куда подальше. Только на этот раз он не вышел хозяином, а выглянул осторожно, будто проверяя, кого еще принесло. Увидел меня и шагнул навстречу, на ходу стягивая с головы картуз.

— Ваше благородие… — Бородатый поклонился. — Пожалуйте в дом.

Двое других тоже показались, однако подходить не стали. Позавчера эти молодцы примеривались, как бы половчее спустить меня с крыльца, а теперь смотрели если не с радостью, то уж точно с облегчением. Уже прибывшая гостья им, надо думать, пришлась не по нраву.

Схарчила старуха кого из дворни, что ли?.. С нее станется.

Я спрыгнул через борт на землю. Бородатый не побежал докладывать и не спросил даже, по какому делу. Повел сам, и по пути все время оглядывался, будто боялся, что я передумаю и уеду. На крыльце он замешкался, потоптался у двери и понизил голос, хотя во дворе и без того стояла тишина.

— Там эти… гости, ваше благородие. — Бородатый мотнул головой куда-то в дом. — С ночи сидят. Барыня, которая тетенька ихняя, и старичок с ней.

Он замялся и принялся тискать в пальцах картуз. Соображал, видимо, стоит ли говорить дальше, но потом все-таки решился.

— И Дмитрий Аркадьевич сам не свой, — добавил бородатый совсем тихо. — Шторы задернуть велел, к себе никого не пускает. А в доме холодно, хоть печь топи. В июне-то!

Расспрашивать я не стал — и так понятно.

В сенях и правда было свежо, и не по-летнему, а будто мы спустились в погреб. А из дома пахло все тем же табаком и псиной, что и прежде, только сквозь них тянуло чем-то еще, сладковатым и сухим, как от старых духов в бабушкином комоде.

— Пожалуйте, ваше благородие.

Бородатый остановился у двери и, постучав костяшками, тут же отступил.

В гостиной стоял полумрак. Шторы здесь задернули так же плотно, как и во всем доме, и солнце пробивалось в щели и стелилось по полу узкими желтыми полосами. Комната была та же, что и позавчера: пыль на каминной полке, сапоги с арапником в углу, на столе — блюдце с окурками.

Все на своих местах — и все другое, будто в усадьбе вместо Рагозина теперь жил кто-то другой…

Тот, про кого «жил» в общем-то и сказать — не совсем верно будет.

Барон сидел в кресле у камина, закинув ногу на ногу. Неподвижно, так, что я сперва принял его за часть обстановки и заметил, только когда он повернулся ко мне, сверкнув в полумраке перстнем на пальце.