Задумал что, не иначе, скотина клыкастая.

— Я тогда уже жил в Петербурге. — Барон поправил ворот сюртука. — Тела находили до самой весны. Под мостами, в подвалах, во льду у Галерной гавани. Вода, видите ли, отдает не сразу.

Сказал ровно, без всякого выражения, как говорят о погоде на прошлой неделе.

А я только сейчас сообразил, что эту историю уже слышал — от самого водяного утром у Лахты. И подумал тогда еще — тоже мне война, если по полсотни человек… ну, утопленников, то есть, с каждой стороны. Порубили друг друга среди волн, потом разошлись, кто сумел — и дело с концом.

А было все не так. Тогда, в двадцать четвертом, залив встал стеной и пошел на город. И после боя дружины водных владык не поредели, а пополнились, пожалуй — столько в реке осталось мертвецов.

Старик не забыл. Потому и вызвался драться с морским хозяином один. И не только за Ладу встал, но и за город, до которого ему и дела никакого быть не должно.

Я поглядел на залив. Серый, присмиревший и с бледным пятном солнца на ряби, он лежал так, словно не поднимался полчаса назад стеной в три этажа.

А ведь это я, получается, всю эту кашу заварил. Не сам, понятное дело, но знал ведь, что не выдержит водяной, если Ладу почует. Позвал его… а заодно и морского хозяина. Оба пришли — и вот оно как все вышло.

— Ну, теперь-то такого не будет. — Голос у меня почему-то оказался хриплый, будто чужой. — Сойдутся вдвоем, и там уж…

— Разумеется. От всей… от всего сердца, — поправился барон, — желаю нашему другу победы. Выйти одному против самого хозяина моря — на такое решится не всякий. Признаться, я восхищен.

Он смолк и только теперь посмотрел на Ладу. Уже не как прежде, а иначе, будто никак не мог сообразить, как же так получилось, что она и без голоса едва не стала причиной еще одного наводнения — прямо посреди лета.

— Впрочем, история знает немало примеров того, как из-за женщин начинались войны, — усмехнулся барон. — Люди, водяные… Не так уж мы друг от друга отличаемся.

Лада шагнула мне за спину и прижалась, обхватив обеими руками. Ее снова трясло, и теперь уже не от холода.

— Прошу прощения, ваше превосходительство. Барышне нужно согреться.

Я развернул Ладу за плечи и повел прочь по пристани, подальше от этой улыбки. Оглядываться не хотелось, но все-таки не выдержал, посмотрел назад. Барон все так же стоял, сцепив руки за спиной, и разглядывал морского хозяина.

А тот возвышался над пристанью. Смотрел куда-то вдаль, распуская гриву по ветру, и разве что на солнце не щурился, будто завтрашний хольм… — или как там? — его нисколько не беспокоил. Оно и понятно: Нева — река, пусть и большая, а за ним все море, сколько его есть, до самой Швеции, если не дальше. Силен, собака такая.

Туго завтра водяному придется. Еще как туго.

Ладу я оставил шагах в двадцати, на виду — разговор был не для барышниных ушей. Она не спорила: уселась на тумбу, подобрала ноги под мокрый подол и закуталась в сюртук по самый нос.

Дружинники по-прежнему толковали у ступеней, только тише. Морской хозяин на них разве что поглядывал изредка, а водяной и вовсе отвернулся — сидел на нижней ступени пристани, там, где гранит уходил под воду. Руки на коленях, топор рядом на камне, с сети на плечах капает — уже целая лужица вокруг натекла.

Устал старик. Чужая вода — она, видно, силу тянет, а не дает.

— Спасибо, батюшка. — Я спустился и сел рядом на мокрый гранит. — Выручил. Без тебя меня бы, пожалуй, прямо тут в расход пустили.

— Тебе спасибо, Петр. — Водяной даже головы не повернул. — Упыри ж не по твою душу пришли. Увезли бы Ладушку, и дело с концом. А теперь уж не заберут.

— Только как бы хуже не вышло, — вздохнул я. — Сумеешь одолеть?

Водяной пошевелил сапогами в воде, и рябь послушно разбежалась кругами. Ответил не сразу — то ли соображал, то ли даже говорить уже тяжело стало.

— В реке сумел бы, — сказал он. — Да и тут, в море, пожалуй, тоже. У малька сила, но у меня опыта побольше, меня вода слушает. А на берегу — как знать.

— Так он поэтому хочет на суше драться? — догадался я. — Хитрит?

— Кто ж его разберет. — Водяной со вздохом пригладил мокрую бороду. — Там обоим тяжело будет. Только он молодой, а меня годы-то уже не те. Но рука топор пока держит — может, и справлюсь.

Я посмотрел на морского хозяина. Тот возвышался над своими вояками на целую голову. Как бы не с Тойво ростом, и силы, надо думать, нечеловеческой — что в воде, что на суше. И ходит по граниту легко, хотя доспех на нем. Не сталь, конечно — чешуя, но и той столько, что иной человек под такой тяжестью и шагу бы не ступил.

— А если не справишься, батюшка? — спросил я. — Что тогда?

— Тогда помру. Ладушку малек заберет. Ну, а у Невы новый хозяин найдется. — Водяной кивнул на своих утопленников. — Ребята крепкие, решат промеж собой, кому во главе быть.

— Да что ж ты такое говоришь⁈ — не выдержал я. — Помирать он собрался.

— То и говорю. Побью его — хорошо. Не побью — значит, судьба моя такая. — Водяной наконец повернулся ко мне. Глаза у него были светлые, серые, без всякой черноты. — Зато дружины обе целые будут, и городу твоему, Петр, ничего не сделается.

Он снова отвернулся к заливу. Просто сидел — не жаловался, и на меня нисколько не сердился, хотя я его, считай, своими руками под чужой меч подвел.

Неправильно это. Вот как есть — неправильно!

— Вот чего… — Я оглянулся назад — туда, где на фоне деревьев застыла неподвижная фигура барона. — А этот обычай — можно так, чтобы за тебя другой дрался?

Водяной задумался. Поскреб бороду, зачем-то снова взглянул на свои сапоги — и только потом ответил.

— Бывало такое, пожалуй, — сказал он. — Не у нас, у людей, но случалось, что меняли бойца. Чтобы по чести: не у каждого сила есть меч или топор держать… — Старик прищурился. — А ты чего это задумал… Стой, Петр! Куда?..

Я уже не слушал — шел через пристань, хлюпая ботинками на каждом шагу.

Бородачи стояли у самой воды плотно, плечом к плечу, и расступаться никто не собирался. Пришлось протискиваться. Кто-то сверху дохнул на меня тиной, кто-то ругнулся, но не тронул. Последнему, с косицами в бороде, я и вовсе уперся плечом в бок и оттолкнул. Тот покосился удивленно, однако подвинулся.

Вблизи морской хозяин оказался еще больше, чем издалека, и мне пришлось задрать голову.

— Чего тебе нужно, человек? — спросил он.

— Справедливости прошу, господин, — сказал я. — Обычай, что ты назвал, дозволяет: за того, кто идет на поединок, может выйти другой. Не по чести тебе со стариком биться. Позволишь замену?

Морской хозяин посмотрел на меня сверху вниз, а потом снова поверх плеча — туда, где видел что-то, всем прочим не видное.

— Вижу, ты знаешь обычай, человек, — медленно проговорил он. — Так встал Эгиль, сын Скаллагрима, за юного Фридгейра, когда тот не мог поднять меча. — Морской хозяин усмехнулся. — Но кто осмелится выйти против меня?

За спиной стало тихо. Бородачи перестали гудеть, и даже вода в заливе вдруг легла смирно, будто тоже отчаянно желала узнать — что же такое задумал бестолковый человечек, который за жизнь не то что мечом — шашкой всерьез не рубился ни разу.

А я набрал воздуха в грудь, сжал кулаки — так, что ногти в ладони впились как бы не до крови — и на одном дыхании выпалил:

— Я. — Голос натянулся, как струна в рояле, но все-таки не дрогнул. — Я буду драться за старика!

Солнце садилось без спешки. Долго висело над самым горизонтом, будто раздумывало, и наконец утонуло где-то за Кронштадтом, оставляя над водой полнеба розового и рыжего. К утру разгорится обратно — оглянуться не успеешь. Темнее в июне уже не станет.

Залив лежал смирно и гладко, как ни в чем не бывало. И не скажешь даже, что днем эта самая вода поднималась горбом в три этажа, швыряла огромные броненосцы и била катера о гранит. Даже чайки угомонились: сидели на камнях у берега и дремали, спрятав головы.