Я устроился на бревне у самой кромки. Как был, в одной сорочке, хоть Лада в сюртуке более и не нуждалась — Тойво, как приехал, сразу же закутал ее в свой армяк, так, что только нос и макушка торчали. Она сидела саженях в десяти от меня на перевернутой лодке, подтянув колени к подбородку, и тоже смотрела на воду.

Будто ждала кого-то… А может, и правда — ждала.

За спиной у нас уже вырос лагерь — три палатки под соснами. В город ехать было не с руки: раз уж все равно поутру тут драться — можно и заночевать.

Чуть ближе к воде горел костер. Тойво подкладывал в огонь добытые в лесу сучья, и в его пальцах они казались спичками. Иногда он поднимал голову и посматривал то на меня, то на Ладу. Но не подходил — чуял, видимо, что сейчас нам не до него.

Выспаться бы. Хоть три часа, чтобы силы завтра были и голова свежая. Но спать не хотелось совершенно, так что я просто сидел и смотрел туда, где солнце опустилось в залив, пока вода у берега вдруг не пошла рябью.

Знакомая макушка показалась в пяти шагах от моих ботинок. Потом плечи под мокрой сетью, а за ними вся фигура целиком. Следом за водяным выглянули еще несколько голов, однако выходить утопленники не стали. Так и остались торчать, будто топляки.

Лада высунулась из армяка Тойво — и тут же нырнула обратно. Водяной глянул в ее сторону, кивнул, однако подходить не стал.

Не к ней старик пожаловал — ко мне.

— Не передумаешь? — Он выбрался на берег, заливая песок водой, и опустился на бревно рядом. — Не дело тебе за мою любовь шею под меч подставлять.

Спрашивал уже в третий раз за день. И, похоже, не в последний.

— Нет, батюшка. Не передумаю, — ответил я. — Я тебя на Котлин привел — мне и отвечать.

— Вот надо ж было… — Водяной вздохнул и пригладил бороду. — У тебя упрямства вдвое против моего будет, хоть и я не из покладистых.

Я не ответил — тут и сказать нечего было. Да и незачем, пожалуй, а то опять начнет уговаривать.

— Спасибо, Петр, — продолжил водяной. — Только дать мне тебе нечего, и так за Ладушку задолжал. Как у вас говорится? — по самое не хочу… Да и чем тут заплатишь? Своя голова — она всего дороже.

— Ладно уж тебе, батюшка. — Я отмахнулся. — Так говоришь, словно хоронить меня собрался. Сосед твой на суше драться не обучен, а у меня какой-никакой опыт имеется. Он ведь тебя бить думал, а человеку-то на берегу самое место. Даст бог — справлюсь.

Говорил я, наверное, для себя больше — чтобы совсем уж тоска не брала. Не забыл еще, как водяной мне об избу на кладбище чуть хребет не сломал. А там ведь не река рядом была, а так — старица, которую с полвека назад засыпали. Если старик такое сумел, то и морской хозяин на берегу, небось, не ослабнет — пусть даже и берег ему чужой.

— Может, и так. — Водяной покачал головой. — Но у малька и сила-то не человеческая. На суше ее поменьше будет, да ты ж его видел. Один раз ударит как надо, и никакой щит не спасет.

Видел, конечно. Морской хозяин ходил по граниту в своей чешуе так легко, словно на нем была одна рубаха. И меч в его руке казался игрушечным, хоть длины был, какой мечу положено.

Стоило вспомнить, как пальцы сами собой стиснули колени.

Страшно? Ну ясное дело — кому тут, скажите, страшно не сделается? Я, может, и покрепче теперь, чем раньше был, однако все ж таки не бессмертный. Царапины-то быстро зарастают, но ежели морской хозяин железкой своей голову снесет — обратно не приставишь.

— Силен твой сосед. Еще как силен. — Я вздохнул — и все-таки заставил себя улыбнуться. — Ну так и меня бабушка разве плохо кормила? Меча не уроню, а там уж поглядим, чья возьмет.

— Кстати, раз уж речь о мечах…

Голос раздался у меня за спиной, совсем рядом. Его высокородие подошел тихо, по-звериному, так, что песок под ним не скрипнул. Водяной, впрочем, и бровью не повел — видно, почуял его раньше меня.

Полоцкий оставался на ногах немногим меньше моего, однако выглядел, как и положено чину без пяти минут генеральского разряда: сюртук застегнут на все пуговицы, трость под мышкой. Разве что ботинки не блестели из-за налипшей по пути на берег грязи, и лицо было чуть помятое и усталое.

Он коротко поклонился водяному, тот кивнул в ответ, потом поднялся, уронив мне на сорочку пару капель, и зашлепал к заливу. Надо думать, решил, что у меня с начальством свои разговоры.

— Привезли, Сергей Иванович? — спросил я.

— Саблю твою текинскую? Привез. — Полоцкий усмехнулся и указал взглядом в сторону сосен. — И еще кое-чего. Из личных, так сказать, запасов.

Коляска стояла у самой кромки леса. Лошадь щипала траву, а на подножке, поджав под себя босые ноги, сидел Тришка. Когда мы подошли, он поднял голову и уставился жалобно, одним глазом на меня, другим куда-то вбок. Но попрошайничать не стал — просто смотрел.

Сообразил, видимо, что меня ждет — хоть ума и, прямо скажем, не ученого.

Я сунул руку в карман брюк, нашарил монету — попался целый рубль — и вложил шишу в мохнатую лапу.

— Держи, — усмехнулся я. — Завтра, может, уже и клянчить не у кого будет.

— Такие разговоры — отставить, — сухо сказал Полоцкий. Потом жестом согнал Тришку с подножки и сам открыл дверцу. — Погляди-ка лучше сюда.

Он откинул рогожу на сиденье, и я присвистнул. Под ней оказалась целая оружейная лавка: шашка в потертых ножнах, пара сабель, топорик на длинной рукояти и еще что-то, завернутое в промасленные тряпки. Сверху лежал мой трофейный клыч из Закаспия — его Полоцкий вынул первым.

— Держи, — сказал он, — Со стены снял, как просил.

Рукоять привычно легла в ладонь. Давно не брался — а помнит рука. Я вытянул клинок из ножен на ладонь, глянул и вложил обратно. А Полоцкий уже доставал палаш. Тот самый, что висел у него в кабинете над диваном.

— Тяжеловат, конечно, — сказал Полоцкий, взвешивая оружие в руке, будто кочан на рынке. — Зато прямой, и рубит, и колет. Им еще под Бородином француза гоняли. Против чешуи получше сабли будет. Или вот еще чего…

Он бросил палаш обратно на сиденье, развернул тряпку и достал совсем другой инструмент — что-то вроде молотка, только побольше. И клюв на обратной части, как у вороны. Такими, надо думать, благородные господа в Европе друг другу латы ковыряли. Лет этак полтыщи назад.

— Игнат Карлович велел кланяться, — Полоцкий протянул мне оружие. — Говорит, против доспеха лучше не придумаешь.

Я взял молот. Тяжелый, зараза, и весь вес в голове. Если попасть, никакая чешуя не спасет, только рукоять короткая, а у морского хозяина росту в полтора раза против моего. С этой штукой пока подойдешь — три раза пополам разрубит.

— Чего это вы так расстарались? — Я положил молот обратно и взглянул на Полоцкого. — Я думал, как приедете — сразу потребуете поединок отменить. А меня под замок, за самоуправство и дурость.

— Под замок я тебя непременно посажу, Петр Алексеевич. — Его высокородие поморщился. — Но потом. А сейчас побеждать тебе надо.

Он посмотрел куда-то мимо меня, на залив. И не сразу продолжил, а я расспрашивать не стал — все равно без толку, если сам не захочет.

— Не положено тебе этого знать, конечно… — Полоцкий оперся плечом на коляску. — Но раз уж голову подставляешь… В общем, после обеда депешу прислали. Сверху.

— Сверху?.. — осторожно переспросил я. — Это, получается?..

— С самого верху, Петр Алексеевич, — кивнул Полоцкий. — До государя дело дошло. Александр Александрович велел поединок разрешить, а бойца — тебя, то есть — снарядить по высшему разряду.

— Вон оно как… Занятно.

Я так удивился, что на мгновение забыл даже, что это мне, а не кому-то другому завтра подставляться под меч. И хоть не положено его величеству такое поощрять — дал добро…

— Объяснений, ясное дело, никаких. — Полоцкий заговорил тише, а потом и вовсе перешел на шепот, чего на моей памяти не было ни разу. — Но думается мне, у короны в том свой интерес имеется. Тут, Петр, исходов всего ничего: первый — ты побьешь морского хозяина. Тогда он шелковый станет.