Я поймал взгляд — короткий, через плечо — и тут же сообразил, что его высокородие, как обычно, знает куда больше меня. Только говорить пока не спешил, хоть впереди между стволами уже вовсю маячили коляски и Тришка на козлах.

Я молча перебирал в уме разделы «Наставления» — но нет, даже близко похожего там не было. Значит, глубоко зарыто — так, что младшим конторским чинам и вовсе заглядывать не положено.

Ну да чего уж теперь — раз все равно заглянул.

— Им не под силу? А кому тогда?

Полоцкий остановился у коляски, обернулся и посмотрел на меня — недовольно, будто я в очередной раз спросил то, чего спрашивать не следовало. Потом вздохнул, сунул руку в карман и рассеянно протянул Тришке монету, хоть тот и не просил даже.

— Живе, — ответил он наконец. — Или Триглаву. Ну и Велесу, пожалуй, хоть ему оно вроде и ни к чему.

Имена я помнил — и не из «Наставления», а еще с университетских времен, из лекций по славянским древностям. Тогда казалось — старина, предания. Сказки на бересте. А теперь от этих слов, сказанных вслух посреди топи, по спине прошел холодок.

— Это… боги, что ли?

— Ну, теперь-то их так называть не положено. — Полоцкий мрачно усмехнулся, забираясь в коляску. — Да и силы прежней у стариков уже нет. Может, спят, может, исчезли. В наши дела они давно уже не лезут — ни в человеческие, ни особых граждан. И как по мне — правильно, что не лезут, — поморщился он. — Ничего хорошего от такого не выйдет.

— Понятно. Значит, отпадает. — Я прошел к своей коляске, на ходу потрепав Сивку по холке. — А еще версии имеются?

— Имеются. Откровенно говоря, немного. — Полоцкий со скрипом устроился на сиденье. — Подобное вполне может провернуть сильный маг. Но таких не то что в столице — на всю Россию и десятка не наберется. Все на учете, все своим заняты. И до русалок им, надо думать, никакого дела нет.

Я вздохнул. Слышал, ясное дело, что есть умельцы посильнее обычных жуликов с Апрашки — только и про них в «Наставлении» написано было всего ничего. Да, есть. В случае чего не связываться, сразу доложить.

А больше тебе, господин титулярный советник, знать не положено — ну, как всегда.

— Но это я уж сам разберусь. — Полоцкий махнул рукой. — К Владимиру Федоровичу загляну — может, подскажет чего.

Я молча кивнул. Если на самый верх пойдет — значит, дело серьезное. А мне в такие кабинеты пока вход заказан — вот прямо как русалке на сушу. Тут же вспомнилось, как сунулся однажды к Одоевскому без спроса, как сверкнули глаза за стеклами очков. На второй раз, пожалуй, дверь по носу уже не промахнется.

— Да и все равно не похоже, — продолжил Полоцкий, помолчав. — Маги так не работают.

— Так — это как, Сергей Иванович? Поясните, пожалуйста. Я в этих ваших высоких материях…

— Голоса у нее теперь нет. Зато по суше ходит. Выглядит как человек. И пахнет, видимо, тоже. — Полоцкий легонько стукнул тростью об дно коляски. — Вообще ничем не отличить, считай.

— Это точно. Жених — он небольшого ума, ему и русалка, поди, сгодилась бы. — Я усмехнулся. — А вот что она на хуторе с особыми гражданами полгода жила, и никто не заметил — это да.

— Вот и я думаю — хорошо ее спрятали. Только и цена немалая.

— Голос. В обмен на ноги, получается. Ну, в смысле — те, что по суше ходят, как положено. — Я потер подбородок. — И кому же такую сделку провернуть под силу?

— Похоже, колдунья тут постаралась. Только не простая.

Продолжать Полоцкий не стал — видимо, нечем было. То ли не сообразил еще, то ли даже мыслей на этот счет пока не имелось. Он помолчал, глядя мимо меня на дорогу, потом нахмурился и снова полез в карман — видимо, за портсигаром. Но так и не достал — передумал.

— Ну, я колдунью всего одну знаю. — Я облокотился на коляску. Сказал как бы между прочим, однако голос против моей воли прозвучал как-то странно — иначе, чем обычно. — С волколаками она нам здорово помогла. Может, и в этот раз не откажется?

С тех пор мы с Лушкой толком и не виделись. У Михаила Ивановича в трактире пару раз сталкивались, здоровались, но не более — видимо, не до того было. У меня служба, у нее — надо думать, свои дела, ведьминские.

Хотя нехорошо вышло, если разобраться — даже не отблагодарил как следует.

— Лукерья-то? — Полоцкий посмотрел на меня, и в глазах у него вдруг мелькнули искорки. — А ты, я гляжу, только рад повидаться.

Он истолковал мою физиономию по-своему — и заулыбался, чтоб его.

— Ну, рад не рад… — Я пожал плечами. — Но попробовать-то можно?

— Можно. Даже нужно, пожалуй. Вот ты и езжай. И от меня Лукерье Павловне здоровья пожелай. — Полоцкий смолк уже было — и тут вдруг ввернул: — Так что вечером тебя, надо думать, в Замке не жду. Вчера самогон, сегодня барышни… Совсем ты во все тяжкие пустился, Петр Алексеевич.

Уж не знаю, с чего, но его высокородие изрядно веселился. От всей своей, так сказать, волколаковой души. Без всякой злобы и без причины — просто, видимо, рассудил, что я собираюсь на Апрашку не только по делу.

Лето на него так влияет, что ли? Или телеса эти, которые в Разливе плещутся в исподнем?

— Ну скажете тоже. — Я рывком залез в свою коляску. — Я же ничего такого…

— Это ты уж сам решай. Дело-то молодое. — Полоцкий снова улыбнулся, взглянул куда-то в сторону и закончил уже вполголоса, будто для себя. — А что? Лукерья Павловна барышня видная, а иногда и полезная даже. Да и лучше уж она, чем тебя русалки утащат… Верно я говорю?

На задворках Апрашки пахло конским навозом, кислой капустой и подгоревшим маслом — где-то за углом надрывалась жаровня, и мимо то и дело проносили пироги на деревянных лотках. Горячие, с мясом, с яйцом и луком, с рыбой, на любой аппетит, вкус и кошелек — ешь не хочу. Вот только на всякие кушанья я заглядывался уже с полчаса, а толку — никакого.

Лушки нигде не было.

В трактир к Михаилу Иванычу я заглянул первым делом — нет, не видели, не запомнили. Может, с утра мелькнула, и то не факт, что сегодня. Пришлось прогуляться по рядам и заглянуть в крытые галереи, а потом я и вовсе свернул на задворки, где под ботинками хрустела набросанная прямо на землю солома.

Воскресенье — народу тьма, от ситцевых платков рябит в глазах, и в каждой рыжей шевелюре мерещится та самая. Но подойдешь поближе — нет, не Лушка, и не похожа даже.

Погода, надо сказать, не баловала: небо еще сильнее затянуло, и только изредка из прорехи в тучах выглядывало солнце — на мгновение, будто и само сомневалось, стоит ли. Ветер задувал с Фонтанки, шевеля навесы над лотками, и когда мимо протащили бочку, уксусом потянуло так, что в носу зачесалось. А следом кто-то прошел с кренделями, и я чуть не плюнул на все — есть хотелось зверски.

И тут солнце выбралось из-за тучи по-настоящему. Хлестнуло по крышам, по лужам между рядами лотков, и вдруг будто нарочно выхватило цветастое пятно в полусотне шагов. Яркое, пестрое — платок или шаль, за чужими спинами не разберешь. Мелькнуло — и едва не пропало за здоровенным мужиком с двумя мешками, еле успел заметить, куда поплыло.

— Спасибо, — шепнул я, запрокинув голову к небу.

И направился вперед — туда, где в тени лотков на краю рынка открывалась весьма занятная картина.

Лушку обступили трое господ. Невысоких, в картузах и поддевках, — для меня, пожалуй, все на одно лицо: красноватая кожа, бородки, как у козлов, и черные глаза без белка. То ли знакомые с прошлых визитов на Апрашку, то ли нет — одеты иначе, да и попробуй этих чертей различи между собой.

Слов не слышно — далеко еще — но что-то рогатые от Лушки явно хотели. Один тыкал пальцем куда-то в сторону рядов, другой покачивал головой, а третий переминался с ноги на ногу, поглядывая по сторонам.

А у нее лицо было такое, будто шавки облаяли. Вроде и не страшно — не того калибра черти, чтобы колдунью напугать — однако радости мало. И хочется огреть палкой, а вроде и жалко — они ж, дураки, не виноваты, что такими уродились.