— Гляди, благородие, — прошептала Лушка мне в ухо. — Вышел ее срок, значит… Обратно превращается.

Лада чуть осела, словно ноги перестали держать. Водяной подхватил ее под локти, прижал к себе, и она уткнулась ему в бороду.

— Ну, вот и сказке конец, получается, — сказал Полоцкий. — А кто слушал…

Договорить он не успел.

Откуда-то вдруг потянуло холодом. Сухим, колючим, как из сеней зимой, когда кто-то настежь распахнул дверь. Костры присели, затрещали и забились, как от ветра, хотя никакого ветра не было, и Лушкины пальцы в моей руке разом стали ледяными.

Чуть в стороне — там, где лес подступал вплотную к воде — вдруг появился силуэт. Крохотная сгорбленная фигурка в платке шагала не торопясь, опираясь на клюку. Ростом она, как и прежде, была от силы мне по пояс, однако даже самые могучие из гостей водяного расходились с ее пути проворнее, чем иные шиши.

— Вот, значит, как. Собрались на праздник, радуются. А меня, старую, и не позвали даже.

Говорила Яга негромко, но над берегом ее слышал каждый. Черти у дальнего костра перестали толкаться и повернули рыла в нашу сторону.

Старуха шла не торопясь. Постукивала клюкой по мокрому песку, припадала на левую ногу на каждом шагу, но рядом оказалась быстрее, чем Тришка бы на четвереньках добежал. Нечисть расступилась у нее на пути, кланяясь, а Лушка вцепилась в мой локоть и прижалась еще сильнее, чем прежде.

И только водяной не двинулся с места, и вода вокруг них с Ладой пошла мелкой рябью.

Яга остановилась у самой кромки. Навалилась на клюку, оглядела костры со столами. И только потом уставилась на Ладушкин венок. Смотрела долго — будто соображала про себя что-то.

И, наконец, сообразила.

— Ишь ты, малявка еще — а хитрая, — снова заговорила она. — Провела меня.

Лада сначала вытаращилась на Ягу огромными глазищами, а потом осторожно покосилась на водяного. Тот нахмурился и шагнул вперед, разом поднимая волны.

— Чего ты такое говоришь, старая? — прогудел он. — Кто там тебя провел?

— Она, она. Голубушка твоя ненаглядная. И без голоса я, выходит, осталась, и без праздника. — Яга указала на Ладу скрюченным пальцем. И вдруг, прищурившись, склонила голову набок. — Или ты, дуреха, сама ничего не знаешь?

На мгновение над берегом вдруг повисла такая тишина, что я услышал, как стреляют поленья в костре за спиной. А потом Яга махнула рукой и заулыбалась — да так, что морщин на старушечьем лице разом стало вдвое меньше.

— Ну и ладно. Значит, тому и быть, — Она усмехнулась и покачала головой. — А я весть принесла — считай, такой вот подарок и вышел.

На этот раз Лада взглянула не на водяного, а на меня. Будто ответа искала. А я только плечами пожал — никаких ответов, ясное дело, не имелось. Сам не понял, к чему старуха клонит, и чего ей вообще тут понадобилось.

— Чего молчишь-то? — Яга пристукнула клюкой. — Не поняла еще?

Лада приоткрыла рот, закрыла и тронула пальцами горло. Год молчать — я бы на ее месте и сам забыл, с какой стороны у меня язык.

— Бабушка… — едва слышно сказала она.

И тут тишину прорвало. Русалки завизжали и захлопали ладонями по воде, утопленники загрохотали оружием. Матрена ахнула и прижала ладони к щекам, а Лушка отпустила мой локоть — и тут же снова вцепилась.

— Вот и славно. А то стоит, глазенками своими хлопает. — Яга усмехнулась, и среди морщин блеснули глаза. — Спасибо, видать, после скажешь. — Она повернулась спиной к реке и без спешки оглядела столы. — Ну, раз уж пришла — угощать меня будете?

— Будем, бабушка. — Михаил Иваныч раздвинул плечами чертей и вышел к берегу. — Ты садись — в ногах-то правды нет.

— Верно говоришь. И сами-то ноги не казенные. И от Смоленки до вас путь неблизкий, однако.

Яга запричитала, как самая обычная старуха, но видно было, что не устала она нисколько. Не иначе в ступе прилетела… А может, и на извозчике — дело-то нехитрое.

Михаил Иваныч одной рукой подхватил скамью от ближнего стола, и Яга уселась. Прислонила клюку рядом, вытянула ноги в стоптанных башмаках, и вокруг нее тут же собрались все. Подошла Матрена, а с ней под руку Полоцкий. Тойво навис громадиной, прижимая к груди рагозинскую шкатулку. Тришка юркнул у него между ног и замер. Черти теснились позади и тянули шеи, русалки подплыли к самому берегу, и даже водяной с Ладой приблизились.

Вот только спросить никто не решался — пришлось мне.

— Как же так вышло, бабушка? — Я шагнул к скамье. — Уговор ведь был: год сроку. Не возьмет суженый в жены — в реку вернется, а голос при тебе.

Лушка ткнула меня кулаком в спину — опять, мол, лезешь! Но Яга и не думала сердиться — только кивнула.

— Был уговор, Петруша. По уговору и вышло. Вот тебе суженый. — Она подбородком указала на водяного. — А вот и свадьба — как раз на Купалу, будто нарочно придумали.

Водяной чуть сдвинул брови, прищурился недоверчиво — а потом вдруг заулыбался, а за ним и Лада, и все остальные. Кто-то сразу, кто-то потом уже, когда сообразил, как оно так получилось.

Одному мне, похоже, сообразить оказалось не по силам.

— Так это что, тоже… считается? — Я склонился к Лушке. — Не венчаны ведь…

Говорил я тихо, но Яга все равно услышала. И посмотрела на меня снизу вверх — строго, однако с улыбкой, без всякой злобы. Ну прямо как бабушка на внука, который сморозил глупость при гостях.

— А когда это венчание-то ваше придумали, Петруша? Вчера, почитай. — Она усмехнулась — и тут же снова нахмурилась. — Другая сила их брак признала. Та, что постарше и попов, и Святейшего синода. — Яга покачала головой, вздохнула и закончила уже совсем тихо: — А с ней даже мне спорить не положено.

— Жива-матушка заступилась, — тихо сказала Матрена и промокнула глаза уголком платка. — Не иначе.

А Полоцкий так ничего и не сказал. Не кивнул и не возразил, только поджал губы и вдруг принялся крутить трость пальцами свободной руки. Обычно так его высокородие делал, когда думал о чем-то.

И, судя по физиономии, додумать пока не мог.

— Ладно, чего уж теперь. — Яга снова развернулась к Ладе. — А ты — спой, что ли. Раз уж я без голоса твоего осталась — так хоть послушаю напоследок.

Лада не ответила. Нахмурилась, оглянулась на водяного, будто спросить хотела: можно ли? Или чего тут эта карга старая командует?

Умница какая — не побоялась.

Водяной тоже не побоялся — но и спорить, похоже, нисколько не хотел.

— Спой, Ладушка. — Он пригладил ее мокрые волосы ладонью. — Мою любимую.

У самой кромки из воды горбился гладкий валун. Лада выбралась на него, села, подобрала мокрый подол, поправила съехавший венок. Потом огляделась. Смотрела на костры, на толпу, на лица и морды с рогами и рылами…

Испугалась, не иначе. Год голос жил чужим, а теперь вернулся, и кто его знает, послушается ли.

Послушался.

Что шумишь, качаясь, тонкая рябина,

Головой склоняясь до самого тына?

Эту песню я знал. В Закаспии ее пел у костра унтер из-под Ярославля. Тянул в нос, со слезой и через слово с ошибкой. Почти каждый вечер, пока текинцы не давали работы, и я думал, что выучил ее наизусть.

Оказалось, что ни разу и не слышал — по-настоящему.

Первая певица Императорского театра, та самая девица Иванова с литографии, сидела на валуне в одной мокрой рубахе и пела. Не выводила, не красовалась, а будто рассказывала, тихо и бережно, кому-то одному. И каждое слово звучало так, словно его придумали только сейчас, для этой ночи и этого берега.

И все замерли. Черт с кружкой так и не донес ее до рыла. Шиш с подносом застыл посреди шага на одной ноге. Михаил Иваныч опустил полотенце, и даже костры притихли, будто и огню хотелось послушать.

Песня лилась, будто река, расходясь над волнами вдоль берега. В избе у Яги этот же голос тащил меня за шиворот, как приказ. А теперь не тянул никуда — ни в воду, ни к себе, однако не слушать его было нельзя.

Да и не хотелось.