— Чего стоишь, пехота? — крикнул он. — Иди сюда, а то я уж заскучал.

— Сам иди. — Я осторожно шевельнул плечом — вроде целое. — Мне спешить без надобности.

Не к такому я готовился. Морской хозяин Рагозина и повыше будет, и силы немалой, но против него хоть понятно, как стоять: щит поднял, ноги пошире, и жди, пока сам устанет махать.

А этот — тень. Только что был спереди, потом моргнешь — уже слева, и песок за ним опять висит в воздухе.

Мы снова сшиблись — и на этот раз я попробовал ударить. Меч Олега пошел легко, как прутик, но рассек лишь пустоту. Рагозин отвел его саблей, даже не глядя, и тут же стукнул меня плашмя по краю щита. Без злобы, играючи — будто щупал.

Дальше пошло еще хуже. Он показывал удар в голову, а рубил по ногам, замахивался справа — и тут же бил слева, хитро вывернув кисть. Не забыл, выходит, за без малого пятнадцать лет, с какой стороны саблю держать. Каждый финт делал с оттяжкой, напоказ, и все косился на барона — ну что, видали?

Его превосходительство, впрочем, особого восторга не выказывал: стоял среди утопленников, заложив руки за спину, и смотрел. Без всякого интереса, будто не только моя судьба, но рагозинская его нисколько не волновала.

Зато прочая публика зрелище оценила. Дружина морского хозяина колотила оружием в щиты, и над берегом повис грохот — ровный и тяжелый, как прибой. Из-под черного зонта захлопала в ладоши Елизавета Генриховна.

— Браво, Митенька! Браво!

Тойво за моей спиной зарычал так, что старуха тут же притихла, и с полдюжины утопленников на той стороне отступили на шаг.

— Двигайся! — Полоцкий прошел вперед и встал за кромкой круга — так, чтобы я его видел. — Не стой столбом!

Легко сказать. Двигаться я и так двигался, только всякий раз к тому месту, где Рагозина уже не было. А он успевал и обойти, и даже замахнуться так, что сабля в неполных три фунта весом лупила, будто кузнечный молот.

Еще один удар лег в то же место, что и первый, щит треснул поперек, и половина повисла на ремне, болтаясь. Я стряхнул его с руки и попятился к краю круга, где у багра стояли запасные.

Рагозин не мешал. Опустил саблю и раскланялся на три стороны.

— Бери, Булатов, бери, — разрешил он. — Хорошему человеку не жалко!

Я взял. Второй щит показался тяжелее первого — а может, просто рука устала. Рагозин дал мне отойти от багра на пару шагов и снова пошел, на этот раз не тенью, а вразвалочку, раскручивая саблю крест-накрест. Все быстрее и быстрее, так, что в глазах зарябило от блеска.

А потом вдруг вскинул клинок. Широко, с плеча, будто собирался одним ударом отсечь мне голову. Я рывком поднял щит повыше и только потом сообразил — зря. Сверху сабля так и не упала: на полдороге вывернулась, прошла дугой, нырнула под нижний край щита и с размаху легла мне в бок, по ребрам.

Кольчуга выдержала… кажется. Железо сердито лязнуло, а боль пришла глухая, как сквозь одеяло, хотя поначалу показалось что ребра хрустнули. Я отступил, крякнув, а Рагозин снова принялся выплясывать, сверкая клинком.

— Достал! — Он скользнул назад — легко, будто по льду — и прямо на ходу успел обернулся к барону. — Видали, как я его? Будто чучело на скаку!

Я сообразил — его так еще в кавалерийском учили с коня рубить. Тут и фехтования никакого не надо, главное размахнуться как следует на голову, а ударить под руку, куда не ждут. А уж ход вампир такой может набрать, что никакой рысак не угонится.

Тут я и увидел Лушку.

Она стояла там же, где и прежде, только теперь ближе к Полоцкому. И вдруг схватила его под руку и побелела вся — даже веснушки пропали, как тогда, на кладбище у мертвой реки — и прижала ладонь к боку. К левому, ровно туда, где по мне прошлась сабля.

И тут же выпрямилась, стиснув зубы — так быстро, что никто и не заметил. Утопленники гремели в щиты, Елизавета Генриховна что-то кричала из-под зонта, и вся публика глазела на Рагозина. Один Полоцкий скосил на Лушку глаза, и будто невзначай шагнул у ней, подставляя плечо.

Янтарь грел мне грудь под кольчугой, теплый и живой, как ладонь. Вот, значит, как он бережет: я саблю едва почуял, а Лушке все то же самое по живому, и без всякого железа.

Злость поднялась откуда-то снизу, не из груди, а от живота. Не та, от которой кидаются вперед сдуру, а другая — холодная, как лед. И гоняться за Рагозиным я больше не пытался. Встал покрепче, прижал щит к себе и отдавал его по кускам: то край под удар, то угол. Щепа летела во все стороны, обод из кожи пошел лохмотьями, доски трещали одна за другой, однако до тела сабля больше не доходила.

— Да что ж ты как черепаха! — Рагозин явно начинал терять терпение. — До обеда прятаться будешь!

— Держись, Петр! — прогудел за кругом водяной. — Не слушай дурака. Стой себе и стой!

От щита осталась всего ничего, и тогда Рагозин рубанул всерьез. Обеими руками, с размаху. Так, что не расколол последние доски, а срезал их наискось вместе с ремнем в вершке от локтя.

Я швырнул на песок обломки и снова отступил к краю — туда, где у багра стоял один-единственный щит.

— Последний, Булатов! — Рагозин крутанул саблю и подмигнул. — А дальше что делать будешь?

Я продел руку под ремень и повернулся обратно к кругу. Лушка у кромки так и стояла — ровно, но вся белая, и украдкой держалась за бок. Как ей было больно, даже думать не хотелось — с упыриной силищей, небось, все нутро отбило.

Да как бы его достать, собаку такую? Пляшет и пляшет, будто двужильный!

На саблю я больше не смотрел. Все равно не углядишь, когда она летает быстрее мухи. На Гороховой учили другому: не на кулак гляди, а соображай — если глаз наметан, сразу поймешь, куда бить будут. Что пьяный извозчик в драке, что ловкач с Лиговки, у каждого своя повадка, и каждый ее повторяет, потому что рука сама помнит, как ей привычнее.

Рагозин повторял, и еще как. Раз за разом сверкал саблей крест-накрест, потом вскидывал над головой, а бил снизу, под щит. Как в первый раз попал, так и дальше пробовал, понемногу вышибая щепки.

Только теперь я ждал. И когда он докрутил свою мельницу и размахнулся, я не стал поднимать щит. Наоборот, прижал к телу, шагнул навстречу, под самый клинок, и сам рубанул снизу вверх, откуда не видно. Вампир, может, и шустрый, однако на подбородке у него глаз, надо думать, не имеется.

Меч князя Олега, до того легкий, вдруг налился тяжестью, словно что-то повисло на острие — и достал.

Рагозин вскрикнул, тонко и совсем не по-гусарски, и отлетел назад шагов на пять. Ткань сорочки повисла лоскутом, и под ней тут же расплылось темное, почти черное пятно размером с кулак. Дальше мертвая кровь не потекла, но румянец на щеках разом схлынул.

— Так его! — рявкнул кто-то за моей спиной — Бей!

Рагозин оглянулся на барона, как и прежде — только теперь не улыбался. И вдохнул, шумно, с присвистом.

— Ах ты ж… пехота, — выговорил он наконец. — Ну все, Булатов! Поигрались, и будет.

Притомился, голубчик. Тухнет, как свечка. Силы у вампира много, только вся заемная, с кровью. Насосался ночью, как комар, вот только теперь-то взять негде, а чужое выходит. С финтами, с замахами, с каждым прыжком. Знать бы только, далеко ли до донышка…

Узнать я не успел.

Рагозин оскалился — клыки уже длинные, втрое больше тех, что порядочному гражданину положены! — и пошел прямо на меня. Без пляски, без пируэтов — на них, видимо, пороху уже не осталось. Я рубанул навстречу и попал. Почувствовал, как меч ударил в кость, но вампир даже не сбился с шага. Сабля обрушилась на последний щит раз, другой, и тот раскололся надвое, повиснув обломками на чужом клинке.

На мгновение мы застыли лицом к лицу — тут уж не до фехтования. Рагозин ударил эфесом в лицо, я едва успел отвернуть голову, и железо прошло по скуле. Потом навалился плечом, всей тяжестью, а я ткнул остатком щита снизу в подбородок. Вроде от души зарядил, со всей силы, но будто в стену попал.

Отросшие зубы щелкнули у самого моего горла — еле увернулся. Но вырваться силенок уже не хватило — Рагозин поймал мое запястье. Пальцы сжались, как кузнечные клещи, и что-то под кожей хрустнуло. Боли я не почувствовал — не иначе вся Лушке ушла! — но рукоять сама выскользнула из ладони, и меч, блеснув, упал на песок.