Три дня, за которые я сам, кажется, был готов поседеть.

Три дня, за которые со страху передо мной поседели и постарели лет на тридцать все лекари, которых я смог найти в радиусе трех королевств.

Я сидел в кресле рядом с её кроватью и смотрел, как она дышит.

Точнее, как она пытается дышать.

Проклятый болт пробил её насквозь. Хорошо, что сердце не задел — этот факт я проверил лично, когда втащил её в бабкины покои и порвал на ней платье, игнорируя присутствующих лекарей. Плевать. Она была в крови. Её кровь была на моих руках. И я чувствовал, как внутри меня закипает что-то, чего я не испытывал никогда.

Ярость. Страх. Бешенство.

И ещё кое-что. То, о чём я боялся даже думать.

— Она сильная, ваше величество, — бормотал главный лекарь, трясущимися руками накладывая повязки. — Очень сильная. Но рана серьёзная... если начнётся заражение...

— Не начнётся, — рявкнул я. — Я лично прослежу.

Я отправил гонцов во все концы. За травами, за артефактами, за лекарями, которые умеют лечить некромантов — а это, скажу я вам, особое искусство. Мы плохо поддаёмся обычной медицине. Наша магия смерти иногда мешает процессу заживления. Иногда помогает. Это всегда лотерея.

Первые сутки она не приходила в себя.

Я сидел рядом. Смотрел. Ждал.

В коридоре выли. Эмилина — в своей белой комнате, на пару с медведем. Её родители — в гостевых покоях, периодически пытаясь прорваться к дочери. Я не пускал. Только сестру. Но та рыдала так, что Дениз могла услышать и в коме, поэтому я быстро выставил и её.

— Ваше величество, вам бы отдохнуть... — робко предложил тощий советник на второй день.

Я посмотрел на него так, что он побелел и выбежал. До сих пор бегает, кажется.

На второй день прибыли лекари из соседнего королевства. Специалисты по тёмным ранениям. Они осмотрели Дениз, переглянулись и сказали, что шансы есть. Но нужно ждать. И молиться, если я во что-то верю.

Я не верю. Ни во что. Кроме неё.

На вторую ночь у неё поднялся жар.

Я сам менял повязки. Сам поил её отварами. Сам сидел и держал за руку, чувствуя, как её холодная кожа становится горячей — слишком горячей для некроманта.

— Не смей, — шептал я в темноту. — Только попробуй. У тебя восемь жизней? Вот и живи. Все восемь. И не вздумай тратить их здесь.

Она не отвечала. Только дышала. Тяжело. Хрипло.

На третьи сутки жар спал.

Я сидел в кресле, смотрел, как её лицо из серого становится нормальным — бледным, но живым. Смотрел на сероватые веснушки, которые проступали на щеках. На тёмные ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На ярко-вишнёвые губы, которые наконец перестали быть бледными.

Лекари сказали: "Будет жить". И попадали от усталости.

Я их выгнал. Всех.

И остался один.

Сидел. Смотрел. Ждал, когда она откроет глаза.

Она открыла их на третьи сутки.

— Жива? — спросил я. Голос сел, но мне было плевать.

— Жива, — просипела она. — Хотя, судя по твоему лицу, ты сомневался.

Я усмехнулся. Внутри всё разжималось медленно, как пружина, которую слишком долго сжимали.

— Три дня, — сказал я. — Ты была без сознания три дня.

— Ого.

И она улыбнулась.

Сквозь боль. Сквозь слабость. Своей безумной улыбкой, от которой у нормальных людей должны были волосы вставать дыбом, а у меня внутри что-то переворачивалось.

Мы поговорили. Я рассказал про покушавшегося. Она пошутила про сестру. Я поцеловал её.

Потом вышел в коридор.

И там, за дверью, прислонившись спиной к стене, я позволил себе выдохнуть.

Впервые за три дня.

Тощий советник выглянул из-за угла.

— Ваше величество? Леди Дениз?

— Жива, — ответил я. — Иди, скажи всем. И передайте моей тёще, что если она сейчас же не перестанет рыдать в голос, я лично отправлю её в ту самую пыточную, где она сможет рыдать с комфортом.

Советник кивнул и убежал.

А я пошёл в свои покои. Спать. Впервые за три дня.

Но перед этим заглянул в бабкину комнату. Просто посмотреть. Убедиться, что она дышит.

Она спала. Генрих стоял на тумбочке и, кажется, смотрел на меня с укоризной.

— Знаю, — шепнул я черепу. — Знаю. Я тоже её люблю.

И закрыл дверь.

Глава 12. Белое чудовище и Эрик-медведь

Я открыла глаза и поняла: что-то не так.

Во-первых, дышать стало тяжелее. Не из-за раны — из-за того, что на моей груди покоилось нечто тёплое, явно человеческое и очень знакомое.

Во-вторых, на краю кровати сидел ОН.

Медведь.

Тот самый.

Белый. Огромный. С золотым бантом на шее и идиотской улыбкой на плюшевой морде.

Он смотрел на меня своими стеклянными глазами и, кажется, торжествовал.

— Эмилина, — прохрипела я. — Ради всех тёмных тварей. Ты меня добить хочешь? Придушить медведем, чтоб не мучилась?

Голова на моей груди шевельнулась.

— Дениз! — сестра подскочила и уставилась на меня сияющими глазами. — Ты проснулась! Ты живая! Ты говоришь!

— Я всё ещё раненая, между прочим, — напомнила я. — И ты лежишь на моей ране.

— Ой! — она мгновенно отодвинулась, но только чуть-чуть. — Прости! Я просто... я так волновалась! Три дня, Дениз! Три дня ты была без сознания! Я думала, я сойду с ума!

— Ты уже сошла, — я покосилась на медведя. — Судя по гостю.

Эмилина проследила за моим взглядом и счастливо улыбнулась.

— Это Эрик!

— Кто?!

— Эрик. Я ему имя дала. Как у принцев в сказках про принцесс.

Я закрыла глаза.

— Эмили. Милая. Родная. В какой сказке принцесса выходит замуж за Властелина Тьмы, а её сестра тащит в постель белого медведя?

— Это новая сказка, — уверенно заявила Эмилина. — Я её сама придумала. Там злая ведьма превратила принца в медведя, а добрая принцесса должна его расколдовать поцелуем.

— Я тебя сейчас поцелую. В лоб. Тяжелым предметом.

— Дениз! — она шлепнула меня по руке. — Нельзя так с сестрой! Я же волновалась! Я все три дня проплакала!

— Я слышала. Даже в коме слышала. Думала, это баньши под окнами завелись.

— Ах ты...

Она хотела возмутиться, но вдруг всхлипнула и снова уткнулась мне в плечо.

— Ты дура, — пробормотала она куда-то в ключицу. — Самая настоящая дура. Зачем ты меня толкнула? Ты же могла умереть!

— Не умерла же.

— Но могла!

— Эмили, — я вздохнула и, превозмогая боль в груди, погладила её по голове. Чёрные шёлковые волосы рассыпались по моей руке. Белая роза, зачем-то всё ещё воткнутая в причёску, ткнулась мне в локоть. — Я это уже проходила. В прошлый раз я тоже тебя закрыла. И умерла. И вернулась. И снова тебя закрыла. Это уже традиция. Не порти её.

Она подняла голову. Глаза красные, щёки мокрые, нос распух.

— В прошлый раз?

— Долгая история. — я зевнула. — Потом расскажу. Когда встану. И когда выпью хотя бы три чашки чая.

— Зелёного? Со вкусом персика?

— А ты запомнила.

— Я всё про тебя запомнила, — серьёзно сказала Эмилина. — Я просто раньше не понимала. Думала, ты злишься на меня. Думала, ты завидуешь. А ты... ты просто другая. И я тебя такой люблю. Даже с кинжалами. Даже с черепами. Даже с этим... — она покосилась на Генриха, который стоял на тумбочке и, кажется, подслушивал. — С этим вашим общим.

— Генрих, познакомься, это моя сестра. Та самая, из-за которой я вляпалась в эту историю.

Генрих клацнул.

Эмилина вздрогнула.

— Он... он живой?

— Он мёртвый, — поправила я. — Но вежливый. Поздоровайся.

— З-здравствуйте, — пискнула Эмилина.

Генрих клацнул ещё раз. Я перевела:

— Он говорит, что у тебя красивые глаза. Для смертной.

— Ой...

— И что ты пахнешь розами. Это комплимент? Генрих, это комплимент? Он кивает. Да, это комплимент. Генрих, ты в своем репертуаре.

Эмилина хихикнула. Сквозь слёзы, но хихикнула.

— Он забавный.

— Он единственный мужчина в этом замке, который меня понимает, — вздохнула я. — Кроме Льюина. Но Льюин — это отдельная песня.