Когда я заканчиваю танцевать, наступает огромная тишина, потому что все смотрят на меня. Как только музыка заканчивается, я сразу смотрю вверх.

Опасности смерти нет.

Я смотрю по сторонам и вижу, как мой отец вытирает слёзы. Он плакал?

Зрители встают со своих мест, взволнованные, и начинают восторженно аплодировать. Некоторые бросают на сцену розы, а я делаю поклон.

Мои партнёры выходят из-за кулис и становятся рядом со мной, чтобы попрощаться с публикой.

Когда я снова смотрю на отца, он качает головой, держит телефон в руке и выглядит обеспокоенным.

Я снова кланяюсь партнёрам, улыбаясь, хотя понимаю, что что-то не так.

Занавес закрывается, и мои товарищи поздравляют меня, я благодарю их самой лучшей улыбкой, но взгляд мой прикован к задней части сцены, где несколько минут назад был мой отец, а теперь его там нет.

Я бегу туда, но его не вижу. Там нет ни Лили, ни никого, у кого я могла бы спросить, что происходит.

Я иду к гримёркам, беру телефон из сумки и пытаюсь позвонить отцу, но линия занята.

На моих социальных сетях куча уведомлений — я думаю, что это из-за спектакля, и меня упомянули, но когда захожу и вижу первый хэштег, сердце замирает:

«Стрельба в Официальной Средней Школе Майами».

Я не хочу читать дальше. Кладу телефон обратно в сумку и быстро меняю обувь, чтобы выйти из театра через задний выход, всё ещё в костюме для спектакля.

Я направляюсь к парковке, отец стоит возле машины и разговаривает по телефону.

Солнце бьёт в глаза, и я мгновенно ощущаю жар.

— Как ты можешь ожидать, что я ей не скажу? — сердито спрашивает он. — Это моя дочь!

Его глаза находят меня, он что-то бормочет, прежде чем положить трубку. Он автоматически натягивает улыбку.

— Поздравляю, дорогая, ты была великолепна. — Я знаю, что он говорит это искренне, но на самом деле так не кажется.

— Папа, что случилось? — спрашиваю с тревогой. Не знаю, хочу ли знать, потому что в этот момент боюсь худшего. Но и не могу оставаться в стороне, игнорируя то, что он чтото скрывает, представляя себе, что всё хорошо.

— Ничего... — вздыхает он. — Ничего не происходит, Риз.

— Я слышала, как ты говорил по телефону. Я знаю, что есть что-то, что ты не можешь мне рассказать, и это явно связано со мной.

Потому что он сказал "моя дочь", а я — единственная дочь моего отца.

— Тебе не стоит волноваться. Всё будет хорошо, я обещаю. — Но звучит он совсем неуверенно. Его глаза влажные, и я не думаю, что это из-за эмоций после моего выступления, как раньше. Это грусть.

— Папа, я видела, что в школе была стрельба! — восклицаю, теряя самообладание. В голове крутится только одно имя — Эрос.

Надеюсь, он в порядке. Это всё, чего я сейчас хочу.

Отец прищуривается, сжимая переносицу, не знает, что сказать.

Это Эрос. Я знаю, что это он. Я ощущаю внутри ту пустоту, которая появляется, когда чтото пропало, тот страх перед плохой новостью, который пожирает изнутри.

Я роняю сумку на пол. Не могу сдержаться и начинаю плакать. В горле ком, и живот крутится от страшных мыслей.

Отец подходит обнять меня, но я отстраняюсь.

— Скажи, что он в порядке.

Он качает головой.

— Он не в порядке... — вздыхает.

Мир останавливается. Дыхание прерывается, и кажется, вот-вот упаду в обморок.

— ...но он жив. — наконец признаёт. — Он в операционной.

Всё воздух, что я сдерживала, выходит из меня, мышцы расслабляются, но я всё ещё плачу и боюсь. Почему это должно было случиться именно с ним? Я бы сто раз встала на его место, чтобы этого избежать.

— Отвези меня к нему, — требую, садясь в машину и вытирая слёзы.

Папа садится за руль.

— Но, Риз, он в больнице, — говорит, имея в виду мою фобию.

— Мне всё равно, — говорю, распуская хвост и расправляя волосы. Голова болит, как проклятая, но это сейчас не главное.

Отец молчит. Он не знает, что благодаря Эросу я преодолела страх заходить в больничные палаты — мне пришлось это сделать не раз, и хотя в такие моменты меня захватывают воспоминания о сильно больной матери, ради него стоит терпеть.

После этого я понимаю, что он начнёт задумываться о том, что между нами. Никто не ведёт себя так из-за простого телохранителя. И я не знаю, с кем он говорил, но если меня упоминали, значит папа знает, что он много для меня значит, а у него уже были подозрения.

Когда мы приезжаем в больницу, отец останавливает машину у входа.

— Риз, если Эрос в операционной, ты не сможешь его увидеть.

Я смотрю вперёд.

— Это очень серьёзно?

Папа думает несколько секунд.

— Его ранили между плечом и грудью. Потерял много крови, но сейчас стабильно. Не умрет.

Я пытаюсь успокоиться, прежде чем выйти из машины.

— Риз, — снова обращается ко мне отец. — Надеюсь, ты помнишь, что я говорил, когда Эрос приехал домой. — Он говорит серьёзно, почти предупреждая.

— Да, знаю, папа. Но он спас мне жизнь не один раз. Разве я не должна переживать за него?

Он кивает, не говоря ни слова.

Я закрываю дверь и иду в здание. Мне совсем не нравится запах, который заполняет ноздри — запах грусти и болезни, а холодный воздух от вентилятора лишь усиливает неприятное ощущение. Лучше бы я сгорела на жаре, чем быть здесь.

Я спрашиваю, что мне нужно, и поднимаюсь на нужный этаж.

Там уже все — Диего, Саймон, Пейтон и даже Лили, которые поворачиваются ко мне, как только я вхожу в коридор.

Лили бежит ко мне и обнимает. Потом вытирает под моими глазами, наверное, следы макияжа после слёз.

— Где ты была? — спрашиваю я, обеспокоенная и почти злясь, что не видела её на спектакле.

— Диего позвонил мне. Извини, что пропустила спектакль, но мне нужно было сюда.

Я киваю, чувствуя себя немного глупо, что узнала об этом последней.

Саймон тоже меня обнимает и задаёт кучу вопросов, на которые я не знаю, что ответить. Диего и Пейтон сидят на стульях. Диего обнимает Пейтон за плечи, а она, вся в отчаянии, грызёт ногти, глаза у неё влажные. Диего же смотрит в одну точку на полу, молчит. Мы все переживаем, тревожимся за него, и сейчас я только хочу, чтобы Эрос вышел из той двери с улыбкой и сказал, что это была шутка, и мы все повелись.

Но из дверей выходит не Эрос, а Алекс — врач. Он не задерживается на приветствиях и не комментирует мою несчастливую судьбу и время, проведённое в больницах, потому что понимает, что на это нет времени.

— Эрос стабилен, — говорит он сразу, и я благодарна за это. — Мы извлекли пулю из его плеча, и скоро он проснётся от наркоза.

Все вздыхают с облегчением, я вытираю глаза.

— Ему очень повезло, пуля попала в место, где он мог легко потерять подвижность правой руки, но мы успели её извлечь вовремя. С реабилитацией и временем всё вернётся на свои места.

— Это отлично, — вздыхает Пейтон с облегчением.

— Не совсем, — объясняет Алекс. — Очень сложно стрелять таким образом, особенно во время матча.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. Уже понятно, что это связано с анонимным угрозами. Не может быть такой случайности — стрельба во время матча, на котором Эрос борется за стипендию в университет, и он единственный раненый.

— Тот, кто стрелял, точно знал, что делает. Его цель не была убить, а обездвижить.

Мы все переглядываемся.

Это новое. Почему аноним не хотел убить? Он пытался сделать это больше раз, чем я хочу признавать, а когда наконец мог, стреляет в плечо.

— Полиция уже информирована, начато расследование, они идут по следу. Что касается Эроса, не волнуйтесь, он очень крепкий, скоро проснётся.

Мы все чувствуем облегчение, но я не могу перестать думать о том, что аноним замышляет что-то новое, чего мы не знаем, и его главная цель — не убивать нас.

Глава 48

ЭРОС

Я просыпаюсь в тревоге, пытаюсь подняться, но понимаю, что это невозможно — я почти не могу двигаться.

Я весь в поту и напуган, не понимаю, что, черт возьми, случилось.