— Готовы, парни? — спрашивает тренер.

Ладони потеют, и я жутко нервничаю. Не знаю, справлюсь ли. Жара такая, что я уже устал, хотя мы ещё даже не начали играть.

Все кричат: «Да!» и складывают руки в центре круга, а затем поднимают их вверх с криком названия команды. Тренер свистит, и все бегут на свои позиции.

— Эй, парень, не волнуйся. — тренер кладёт руку мне на плечо. — Эта стипендия твоя.

Я киваю, хотя не уверен в этом, и тренер дважды стучит по моему шлему, прежде чем уйти с поля.

Я оглядываюсь на зрителей и замечаю человека от стипендиальной комиссии, который наблюдает за нами с блокнотом в руках. Смотрю немного левее — там Диего, Саймон и Пейтон, подбадривающие меня. Хотелось бы, чтобы здесь были и Риз с Брюсом, но я знаю, что они тоже верят в меня, даже если не могут присутствовать.

Они верят в меня.

Слова, которые я сказал Риз о том, что должен держаться от неё подальше, до сих пор крутятся у меня в голове. Ещё пару месяцев назад я и представить не мог, что буду так открыто показывать свои чувства и мысли кому-то. Более того, тогда у меня вообще не было подобных чувств — только злоба, гнев и накопившаяся ярость. Теперь я могу использовать эти эмоции с пользой — например, на поле. Они позволяют мне выплеснуть всё накопившееся.

Свисток, возвещающий начало матча, вырывает меня из размышлений.

Я даже не успел подготовиться морально. Нервничаю так сильно, что едва могу сосредоточиться.

Джастин МакГрэй и капитан команды соперников выходят на центральную линию поля для подбрасывания монеты, чтобы определить, какая команда начнёт атаку. Я почти молюсь, чтобы выиграли противники — только бы этот бесполезный МакГрэй не набрал больше очков для стипендии.

Но сегодня удача явно не на моей стороне.

Джастин выигрывает жребий и выбирает начальный удар, а команда соперников решает, какую сторону поля будет защищать.

Как только раздаётся стартовый удар, матч официально начинается.

Я изо всех сил пытаюсь давить на кикера команды противника перед его попытками забить гол и не дать им продвинуться вперёд, но, чёрт возьми, эти ублюдки действительно хороши.

Когда заканчивается первая четверть матча, противники лидируют.

Я сажусь на скамейку, разочарованный тем, что мог бы сыграть лучше, но тренер Джонс даже не даёт мне спокойно пережить своё поражение.

— Вставай, парень. — говорит тренер, указывая на меня пальцем. — Ты играешь хорошо, но можешь лучше. Этот мужик там, наверху, — тренер показывает на представителя стипендиальной комиссии, — хочет видеть в команде чёртового зверя, понял? Ему нужен лучший, а не тот, кто раскисает после первой четверти. Так что поднимай свою задницу и возвращайся на поле.

Я поднимаюсь и смотрю наверх. Он прав. Я недостаточно выкладываюсь. И то, что тренер Джонс беспокоится обо мне и пытается подбодрить, сильно поднимает мне настроение — он верит в меня. Я не хочу его подвести.

— Эй, Дуглас, уже сдался? — насмешливо спрашивает МакГрэй, ухмыляясь. Один из его приятелей смеётся вместе с ним.

Я прохожу мимо и демонстративно вдыхаю воздух.

— Это что, страх? — снова нюхаю воздух и улыбаюсь. — Ты что-нибудь чувствуешь, МакГрэй?

Он смотрит на меня со сломанным носом, заклеенным белым пластырем, и указывает на меня пальцем.

— Ты не получишь эту стипендию. — его взгляд пылает яростью.

— Это мы ещё посмотрим. — отвечаю, как раз когда тренер даёт свисток.

Я сосредотачиваюсь на мяче. На мгновение всё вокруг исчезает, кроме одной цели — стипендия.

Продвигаюсь между игроками, сердце бешено колотится. Неудивительно — на кону слишком много, да и жара невыносимая. Удивительно, как я ещё не схватил инфаркт.

В какой-то момент мяч оказывается у меня в руках. Я знаю, что я защитник и не должен бежать и кидать мяч — меня могут дисквалифицировать. Но осматриваюсь и понимаю: если не сделаю этого, стипендии мне не видать.

Я прыгаю и изо всех сил бросаю мяч, целясь в ворота. Мяч пролетает и попадает в цель — счёт сравнялся.

Толпа аплодирует, и МакГрэй подходит ко мне с яростью на лице, сжимая кулаки.

— Какого чёрта ты творишь?! — кричит он, толкнув меня в грудь.

Мои кулаки сами собой сжимаются.

Не бей.

Если ударишь — вылетишь.

Я сдерживаюсь и не отвечаю. Но тут появляется тренер Джонс и свистит.

— Эрос. — он смотрит на меня. Чёрт, меня сейчас дисквалифицируют. — Ты больше не защитник. Делай то, что должен, парень. А ты, Джастин, выполняй свою грёбаную работу квотербека. Ты должен гордиться, что кто-то из нашей команды набрал очки. А теперь все обратно на поле — привлекаете слишком много внимания.

Игра продолжается, а я действую на своё усмотрение — иногда в нападении, иногда в защите. И, признаться, так я играю намного лучше, даже если не уверен, что это разрешено. Противники слегка сбиты с толку, а я замечаю, как Джастин пытается саботировать каждое моё действие, злобно косясь в мою сторону.

Но мяч снова у меня в руках. Я понимаю, что должен передать его кому-то, ведь цель далеко, и я не уверен, что смогу попасть. Но мой взгляд падает на счёт.

Времени не осталось. Я должен бросить.

Я собираю все силы и бросаю мяч. В тот же миг громкий звук оглушает меня — и это явно не сигнал о забитом очке.

Что-то врезается в меня. В грудь.

Я смотрю на публику. Изображение перед глазами искажается, но я слышу, как они кричат. Люди в восторге, что с ними происходит? Я не видел, вошёл ли мяч в ворота.

Но дело не в этом — они не кричат из-за гола, и я быстро понимаю почему, когда смотрю на свою грудь и вижу кровь. Я не чувствую рук и вот-вот потеряю сознание.

В меня кто-то выстрелил.

Глава 47

РИЗ

Я ужасно нервничаю, и у меня потеют руки, чего обычно не бывает, потому что я почти не потею. Как странно, неужели с моими потовыми железами что-то не так?

Риз, что ты там думаешь? Сосредоточься, черт возьми.

— Дорогая, если ты будешь так много ерзать, то устанешь еще до того, как начнешь танцевать.

— Я знаю. — говорю, останавливаясь и вытирая руки о чулки. — Просто я очень нервничаю. Не хочу, чтобы что-то пошло не так.

— Не волнуйся об этом, просто делай то, что умеешь, и всё будет хорошо.

Я глубоко вздыхаю. Хотелось бы, чтобы здесь был Эрос. Я знаю, что он всегда меня нервирует, но в таких ситуациях я чувствую, что, когда он рядом — ничего не может пойти не так. Забавно, ведь с ним моя жизнь висит на волоске двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

По крайней мере, со мной Лили, и я очень благодарна за это, ведь и Диего, и Саймон сопровождали Эроса на его матч.

— Папа, можешь сказать Лили, чтобы она сейчас подошла?

Прежде чем он успевает ответить, ко мне подходит женщина, которая отвечает за организацию театра:

— Риз Расселл, ты выходишь через три минуты. Жди сигнала от Ракель и выходи до того, как откроется занавес.

Я киваю, хотя понятия не имею, кто такая эта Ракель.

— Лили здесь нет, она сказала, что пошла в туалет.

Черт. Я одна с папой, как в прошлый раз, когда выходила на сцену одна и чуть не погибла.

И теперь даже нет Эроса, чтобы проследить, чтобы на меня не упал какой-нибудь прожектор. По крайней мере, надеюсь, у него всё хорошо. Я знаю, что он заслуживает эту стипендию и что он может её получить.

Смотрю в другую сторону сцены и вижу, как девушка машет мне рукой — это Ракель.

— Удачи, моя малышка, — желает мне папа с блеском в глазах и целует меня в щеку. Он воодушевлён, и я не могу его подвести.

Я снова глубоко вздыхаю и выхожу в центр сцены.

Огни гаснут, начинает играть музыка. Затем занавес поднимается, и меня освещает прожектор.

И я начинаю танцевать.

Во время спектакля я чувствую себя самой собой, чувствую, что делаю всё правильно. Мои ноги двигаются сами, следуя музыке, руки тоже, под ритм. Мои партнеры тоже танцуют отлично, и когда их выходы заканчиваются, я чувствую облегчение. Но когда остаюсь одна... несмотря на то, что знаю, что всё внимание на мне и это добавляет давления, это помогает мне лучше исполнять движения, я чувствую, что сцена — полностью моя.