Тварь пошла на голос девушки, набирая ход. Я оказался в выгодном месте: монстр подставил мне бок и горло. Три разрывных под челюсть, в упор, в лобовую складку между пластинами.

Рёв. Земля дрогнула. Тварь осела.

Туша проехала по инерции ещё пару метров и легла поперёк дорожки — в трёх шагах от Машиного «Ижа».

На шее у монтра, утопленный между пластинами, был ошейник. Кожа, клёпки, костяная пряжка. Вот тебе и чужая хватка. Тварью управлял зоокинетик, значит, хозяин недалеко.

Огляделись и буквально сразу же начали читать следы вчерашнего боя. Начался он у дома: выбитые каменной картечью свежие оспины на старых колоннах, гильзы в траве, бурые пятна крови. А дальше бой переместился не в дом, а в сторону, вдоль скального обрыва за садом. Древние роды на передовых землях всегда рубили в скале схроны: если прорвутся твари, всегда есть, куда увести семью и отсидеться. Похоже, оборонявшиеся уходили именно туда, и уходили с толком.

Мы оставили мотоциклы у крыльца и пошли по следам боя.

За домом, у скалы, стояли каменные иглы. Частоколом, в человеческий рост, и дальше, рубеж за рубежом: у поворота дорожки, у флигеля, у самого обрыва. На иглах висели люди, как насекомые на булавках. Мелкие падальщики уже поработали, крупных до тел не допустил убитый нами страж. Видать, затем его тут и оставили, чтобы прикрывал тылы.

Два бронеавтомобиля стояли поперёк двора, оба развороченные. Колёса в грунте по ось, борта вспороты изнутри каменными клиньями, в кабине одного два тела.

Убитых я насчитал шесть, это были нападающие. Судя по гильзам, следам и брошенному вооружению, изначально их было около двадцати. У троих на предплечьях полноценные щупальца осьминога, не хвостики. Секта, и ранг не расходный.

Оборонялся явно сильный маг земли и, судя по применённым заклинаниям, просто с бездонным магическим источником.

Почерк такой я уже встречал. Средний форт в «Ухинске», пролом в стене, шесть каменных столбов, то и дело поднимающихся из земли.

Похожая манера это ещё не имя на все сто. Мало ли в колониях сильных магов земли. Но если Снежные здесь, то сходилось всё. И фора в полтора суток, и свежие завалы, и двадцать человек секты у него на хвосте.

Вход в старый схрон нашёлся за последним рубежом игл. Тёмный проём в скале, в полтора роста. Каменная плита выломана и отодвинута вбок.

Пыль у порога истоптана. Следы уходили внутрь. Первыми шли двое: шаг ровный, след в след. За ними — много, вразнобой, затаптывая друг друга.

Наружу не вышел ни один.

Солнце потянулось за хребет. До ворот крепости — пять часов пути, и ворота эти до рассвета не откроют даже чёрному плащу инквизиции. Ночевать посреди мёртвого города, который после заката наполнится ночными тварями, меняющими лица, то ещё удовольствие. Оставался проём.

Мы вернулись к мотоциклам и подготовились к спуску. Фонари из походных сумок, фляга с водой, галеты. Запасные патроны в подсумок и в карманы. Я проверил оба ствола. Мария — свой и нож.

— Готова?

Она кивнула.

— Пошли.

Я включил фонарь, и тьма проёма отступила ровно на шаг.

Ход вниз рубили люди и рубили давно: борозды кайла на стенах, ступени где выше, где ниже, под сапогами хрустела свежая крошка от выломанной плиты.

Двадцать шагов вниз, затем резкий поворот и рукотворный спуск кончился.

Дальше пошёл другой камень. Блоки в человеческий рост, стык к стыку, без раствора. Луч фонаря шёл по шву и не находил, за что зацепиться: ни щели, ни капли извести. Я тронул блок ладонью. Холодный, плотный, ни щели. Такую стену не прокопать, не свалить и не обойти. Вот и всё, что мне полагалось знать про эту кладку: коридор один, деваться в нём некуда.

Пыль на полу истоптана в кашу, и все следы вели дальше вниз.

Через полсотни ступеней мы оказались в небольшом помещении с единственным коридором. Вокруг разбросаны инструменты. Кувалда с расщеплённой рукоятью. Два зубила, сбитых в грибок. Ломик, согнутый в дугу. Под сапогом брякнули гильзы. А на стене напротив — борозды. Три полосы наискось, в палец глубиной, будто по граниту провели огромной вилкой.

Долбились. Не пробились. Пошли дальше.

— Отсюда без голоса, — сказал я, приблизившись к уху Марии. — Камень гладкий, слова улетят далеко, шагов на сто. Нам этого не нужно, так что снимай.

Мария посмотрела мне в глаза и тут же расстегнула ворот, стянула цепочку и опустила медальон в нагрудный карман.

И темнота передо мной вспыхнула.

Фиолетовый густой контур подсветил Черкасову от макушки до сапог. Дар рванул к ней, как караульный на шорох, и я поймал себя на том, что уже не смотрю ни на следы, ни на коридор, уходящий в глубь — только на это зарево в шаге от себя.

Попаданка. «Замещение». Идёт со мной в связке, и мне с этим заревом работать.

Так не годится.

Мне надо идти вперёд, а всё внимание только на этот маяк, который будет бить по глазам при каждом повороте головы.

Мозг командой не возьмёшь, он не собака. Зато у него есть слабость: он перестаёт замечать то, что всегда на месте. Стук колёс к третьему часу дороги уходит из ушей. Собственный нос торчит перед глазами всю жизнь. Кто его видит?

Я взял её контур и уложил в тот же ряд: мой фонарь, мой ремень, мой нос. Своё. Не смотреть.

Секунд через десять зарево сползло на край поля зрения и осталось там ровным пятном. Дар больше не дёргался каждый раз, когда я переводил взгляд на напарницу.

Проверил, скосив глаза: горит.

Приказал ещё раз: своё.

— Работать будем тихо, надо воспользоваться тем, что сектанты не знают, что мы у них за спинами.

Вытащил из кобуры револьвер и прикрутил глушитель.

— Теперь про связь, — я наклонился к уху Маши. — Канал на расстоянии плеча съедает пятую часть источника за десять минут разговора. На ночь, с учётом восстановления источника, у нас полчаса.

Мария молча отстегнула с пояса мешочек с макрами и перевесила вперёд, под правую руку. Поняла раньше, чем я договорил.

— Правильно. Не экономь на ментальной связи, экономь на голосе. Просядет источник — восполним, макры есть. Выдадим себя голосом — не восполним уже ничего. Впереди сектанты, а они, как ты знаешь, могут преподнести сюрпризы. Голос только в упор, шёпотом. Всё остальное — канал.

«Проверка. Слышишь?»

«Слышу».

Я обратился к источнику: расход есть.

Мы зашли в коридор. Я вёл, Мария держалась на два шага позади и левее, прикрывая тыл.

Коридор вильнул и разошёлся на три рукава. Следы уходили в средний.

И камень вздохнул так, как вздыхает во сне человек. Плита слева поехала вперёд, за ней вторая, третья, средний рукав сложился, и его не стало, а правый вытянулся вдвое. Сзади же выход прикрыла каменная стена.

Две секунды. Всё.

Я стоял и светил фонарём на отпечатки сапог. Шаг. Шаг. Шаг. И стена. Следы упирались в тёсаный блок и обрывались.

Провёл ладонью по месту, где должен быть шов. Не нашёл его.

«Что это?»

«Дверь захлопнулась».

Я посмотрел на часы на запястье и засёк.

Вторую перестройку камень отработал через четырнадцать минут. Стены разошлись, свели два коридора в один, увели вбок наш. Я стоял с часами в руке и считал, вместо того чтобы идти хоть куда-то.

Пятнадцать минут. Ну, около того.

А сквозь камень, шагах в сорока впереди и левее, загорелись два контура. Фиолетовые, ровные, оба живые: шли, останавливались, снова шли. Где-то мигнул ещё один фиолетовый, пару минут не появлялся, затем снова загорелся.

Фиолетовые. Гости, которые выжили хозяина и остались в телах одни. Ни одного красного рядом.

Я покосился на ровное пятно на краю поля зрения. На свою, помеченную, идущую в двух шагах позади и левее.

М-да…

Ночь пошла кусками.

Рывок по коридору, пока камень молчит. Стена дрогнула. Ждать. Камень вздыхает, коридор разворачивается, снова рывок. Пятнадцать минут он держал редко: то двадцать, то пять, и предупреждать не собирался. Иногда мы успевали пройти двести шагов, иногда десять. Дважды нас запирало в одном и том же мешке, и мы стояли, как дураки, у стены, а за ней ходили вражеские огни.