— Пошли.

— Пошли, — Маша встала рядом, плечо в плечо.

— Вместе.

Мы перешагнули порог вместе, в ногу.

Мир щёлкнул, как взведённый курок. Облака в проёме перестали бежать и встали словно застывшие. В уши хлынул звук, какого внизу не бывает: ветер, птицы, стрёкот цикад. Обычный день, оглушительный после подземелья.

Мы вошли в подземелье ночью, а выходили уже днём, но через сколько дней?

Наверху парило, солнце светило неестественно ярко, от распадка десятков туш, разбросанных по лагерю, пахло падалью. Трава у тропы, примятая нами при спуске, успела подняться. У выхода я присел над генератором. Машина холодная, давно остывшая. Открыл бак — сухо, даже запах выветрился. Бак, что я видел полным. Недельный бак. Он выработал всё до капли и заглох, а канистры так и стояли рядом, полные, нетронутые.

На руле «Урала» висела огромная паутина — обжитая, с хозяином в середине. Такую паук строит не за день и не за три. Сёдла припорошило листвой и пылью. Столько налетает не за одну неделю.

Я складывал улики времени, как складывал бы чужие гильзы. Паутина — дней пять, бак — неделя ровно, пыль — две. Две недели минимум. А, может, и три.

— Игорь! — Маша смотрела мимо меня, вниз, в распадок.

Я поднял голову.

У коробок, внизу распадка, работали люди. Полевая форма, орденские плащи на некоторых. Двое обмеряли пролом в стене дота, третий считал и записывал, у загона возились ещё двое. Группа зачистки. Лагерь описывали, как описывают место преступления, по квадратам, чтобы потом воссоздать всё до мелочей.

От дальней группы людей отделились двое и пошли к нам. Первый махнул рукой широко, по-свойски, через голову, так машет только один человек на весь орден. Волков. Рядом, не отставая, шагал второй: высокий, в чёрном плаще, висевшем на локте. Соколов. Главный менталист ордена — в полусотне шагов от Маши.

Канал при таком госте не откроешь.

— Медальон проверь, там заряд ещё есть? — спросил я, почти не разжимая губ.

Маша стрельнула меня взглядом, потом наскоро оттянула воротник.

— Четверть заряда.

Я кивнул.

Сколько нас не было — узнаем через минуту, по их лицам. По лицам всегда видно, кого встречают: опоздавших или воскресших.

Те, кто поехал в Серов на доклад, пришли нас искать. И нашли, спустя недели, у дыры в земле, рядом с двумя запылёнными мотоциклами.

Рука ещё не опустилась, а я уже читал их лица.

Опоздавших встречают со сдвинутыми бровями и заготовленным выговором. Нас встречали иначе: Волков шёл всё шире, под конец почти бегом, и улыбка расползалась у него на всё лицо, как у выигравшего спор. Соколов шагал ровно, не ускоряясь, только глаза уже работали: с меня на Машу, с Маши на зев за нашими спинами, с зева на запылённые мотоциклы.

Нас встречали не как опоздавших. Как воскресших.

— Семнадцать дней! — крикнул Волков шагов за десять вместо «здравствуй». — Семнадцать, Игорь!

Вот цифры и сошлись. «Недели две, может, три», — сказал я Маше внизу. Час сорок по моим часам против семнадцати суток снаружи. Я тут же прикинул: сутки за шесть минут в кармане. Шкала ордена кончается «Орском», часом к трём. Дальше классов нет, а новый у меня за спиной.

Волков дошёл, сгрёб меня за плечи, тряхнул, отодвинул на расстояние вытянутых рук и тряхнул ещё раз.

— А я говорил! — выкрикнул он через плечо. — Я говорил, что ты живой. Свора лежит потрошёная, у каждой туши пуля зашла куда надо: в глаз да под затылок. А невидимую дрянь ты антимагией снимал, гильзы там приметные. Такое зверьё само по себе не дохнет. Твой почерк! Да и спину тебе прикрывали, — он коротко, с уважением кивнул Маше. — А ты, выходит, семнадцать дней отсыпался.

— Внизу.

— Внизу… — веселья в голосе поубавилось, взгляд ушёл мимо меня, к зеву. — Мы спустились, когда лагерь нашли. До последней ступени дошли, кричали, но толку ноль, как в подушку орать. А дальше не рискнули, сам понимаешь, инструкция: объекты с порогом — вход только с техническим отделом. Вот и не совались.

Я обернулся вслед его взгляду. Поперёк зева, между двух вбитых кольев, провисала сигнальная лента с орденским клеймом, «проход воспрещён» через каждый метр. В проходе она лежала на земле, втоптанная, с отпечатком моей рифлёной подошвы. Мы прошли сквозь неё на выходе и не заметили: после подземелья день слепил, я смотрел в небо, а не под ноги.

— Вход вы опечатали, а мы распечатали, — я хлопнул Димку по плечу. — Не обессудь.

— Переживём, — отмахнулся Волков.

Соколов наконец подошёл и встал в нескольких шагах, на той дистанции, с какой удобно видеть всех троих разом. Плащ висел на локте. Он кивнул мне, отдельно кивнул Маше, и я скорее почувствовал, чем увидел, как напарница сдвинулась на полшага, так, чтобы между ней и стариком оказался мой локоть.

Дар я держал на самом дне, не кидал на него щуп. Ловить работу Соколова мне не по уровню, но я знал: он однозначно сканирует. Не по злобе, по привычке, всю площадь, всегда.

— С возвращением, Игорь, — голос тёплый, домашний, точно мы у него на веранде чай допиваем. — Семнадцать дней. И, судя по вашим лицам, для вас они прошли куда быстрее, чем для нас, — он перевёл взгляд на зев. — Что внизу?

Ответить я не успел. Со стороны просеки накатил моторный гул, и из-за гребня, переваливаясь на промоинах, один за другим выползли три микроавтобуса. Не те городские коробки, что развозят плащи по присутственным местам, это были буханки техотдела. Подвеска поднята, на бамперах лебёдки, на крышах груз под брезентом. Знакомая рука. Такую технику в ордене готовили под руководством только одного человека.

— А вот и наши, — Волков махнул колонне, — технари. Они, походу, решили сюда всем отделом наведаться.

Машины встали у края распадка. Из головной, распахнув дверь ещё на ходу, выбрался Паша: полевая куртка вместо прожжённого халата, очки с линзами сдвинуты на лоб. Следом посыпался народ без плащей, маги в рабочем, человек десять.

Паша увидел нас, помахал, но не подошёл сразу: сначала машины, потом люди — у него всегда так.

— Докладывай, что там было, — сказал Соколов, переведя на меня взгляд. — Он всё равно перебьёт, так пусть перебивает по делу.

Я и докладывал. Про то как нашли лагерь, как вычислили охрану и вступили в бой. Рассказывал не спеша, стараясь ничего не пропускать. Потом про провал. Вошли ночью, при работающем генераторе. Спуск, порог у последней ступени — гул за спиной срезает как ножом. Восьмигранный зал, на двух гранях письмена, те же, что на входном камне. Час сорок по моим часам от входа до выхода.

— Час сорок⁈ — перебил меня Паша, который уже стоял рядом, и очки переехали со лба на переносицу. — Час сорок на семнадцать суток… — губы у него зашевелились, — это ж сутки за шесть минут. Двести сорок с гаком к одному. Игорь, «Орск» — час к трём, и он третий, высший из описанных. А этому даже графы в реестре нет.

— Теперь будет, — улыбнулся Волков, ударив Пашку по плечу. — Ты введёшь.

— Дальше, — Соколов не дал разговору свернуть не туда.

Дальше шёл коридор, и я рассказал про него и свои выводы честно: гостиница гостиницей, ковры, картины, двенадцать дубовых дверей с номерами, у каждой заправленная керосинка. Кухня со столовой, кладовая с продуктами, каким срок не писан. Хозяева знали, что генератор наверху выгорит за час внутреннего времени, и у них везде стояли керосинки, видно, отключения света ранее случались.

— Двенадцатая дверь отличается, — сказал я. — Засов снаружи, глазок, кормушка в нижней трети. Камера. Рядом, дверь в дверь, библиотека: стеллажи в три стены и почти пустые, вывезли всё, остались пара фолиантов да свитки трухой. И рабочий стол. Лампа, карандаши, ножик для заточки. Один стол. Одно рабочее место.

Соколов открыл было рот задать вопрос, но так и застыл, что стало слышно, как у машин технари стягивают брезент.

— Узник и библиотека дверь в дверь, — проговорил он наконец, будто пробуя каждое слово на язык. — И стол один. Переводчика с древнего они тут держали. Ушинского.