Прошлись по убитым тварям, потроша и вытаскивая макры. С лозогрызов улов небольшой, малые макры, а вот глушак порадовал средним белым кристаллом стихии воздуха.

Потом сходили за мотоциклами. «Урал» и «Иж» стояли в буреломе, где мы их оставили, под лозой и валежником. Пригнали к самому зеву, хотя и пришлось изрядно помучаться, пробираясь по бездорожью. Бросать технику в километре от себя незачем, да к тому же уходить будем не лесом, а по сектантской дороге, что я приметил с гребня. Ловушки на ней снимем, дорога есть дорога.

Солнце село. Распадок налился синим.

Устроились у входа в храм на камнях. Достали еду: галеты, вяленое мясо, банка консервов, сухари, фляги. Ели молча и помногу, бой выжигает не только источник.

Пока жевали, я перебрал боекомплект. Разрывных в патронташе оставалось на два с лишним барабана. Антимагических ноль, оба ушли в глушака. Зато у Маши ещё есть. Вот и вся наша антимагия. Негусто, конечно, но хоть что-то.

— Держи свои в лёгкой доступности, — сказал я. — Не перекладывай.

— Жалко было? — она кивнула на мой патронташ. — Два последних потратил.

— Жалко. Дефицит на то и дефицит, чтобы жечь его в правильный момент.

— Так что, ночевать не будем? — Маша кивнула на тёмный провал между осевшими камнями.

— Нет. Зайдём, глянем, разберёмся. А наутро отправимся в Серов.

— А если там карман, как в «Орске»?

— Не, навряд ли, — я отмахнулся.

Она пожала плечами и убрала флягу. Вот и поговорили.

Там, внизу, всегда ночь. Днём светлее не станет, так что время суток нас не касалось.

Из тёмного зева провала выныривал провод и уходил куда-то в сторону по траве. Оказалось, к генератору. Армейская машинка, ухоженная, безотказная. Бак здоровый, специально увеличен для долгой работы, залит под самую горловину, рядом ещё две полные канистры.

Дёрнул шнур. Со второго раза генератор завёлся, заурчал. В глубине провала один за другим загорелись огни — цепочка лампочек вдоль спуска.

На торце висела небольшая табличка с расходом. Судя по данным, запаса, что тут залит, должно хватить на неделю.

На камне у входа, под зеленью, глаз зацепил строчки знаков. Письменность древних. Достал револьвер, проверил заряд.

— Ты готова?

Маша поправила флягу на поясе, кивнула.

Мы вошли в зев.

Спуск шёл полого, ступени стёрты до желобов. Лампы накаливания высвечивали массивные тёсаные камни на стенах, стык к стыку, без раствора. Через двадцать шагов стены разошлись.

Восьмигранный зал.

У последней ступени гул генератора за спиной просел и отдалился. Я оглянулся: до входа шагов тридцать, огни горели ровно, а вот гула уже не было слышно.

Камень глушит, только и всего.

Я шагнул в зал.

Восемь граней сходились наверху под сводом, невысоко, метрах в шести. Тёсаный камень, стык к стыку, без раствора, та же техника, что и на спуске. Лампочки на времянке освещали зал кругами жёлтых пятен: провод шёл прямо по камню, прибитый скобами, наспех.

Шаг возвращался эхом с опозданием и дробно, точно зал пережёвывал звук, прежде чем отдать обратно.

От спуска к дальнему проходу камень в зале натёрт до тёмного блеска. По нему ходили годами и помногу.

На двух гранях из восьми — колонки знаков. Те же, что на камне у входа, таинственные письмена древних. Сверху донизу, плотно, как страница.

— Тут что, жили? — Маша повела подбородком в сторону прохода, где на камнях лежала красная дорожка.

— Возможно, — сказал я и шагнул вперёд. — Идём.

За проходом открылся коридор, и я остановился на первом же шаге.

Передо мной был коридор самой настоящей гостиницы: ковры на полу, на стенах, между массивными дубовыми дверями с металлическими номерами висели картины. В конце коридора угадывался поперечный рукав и ещё двери, рядом с каждой у стенки стояла заправленная керосинка.

Мы открывали их одну за другой. Комнаты как номера обычного постоялого двора: койка, комод, стул, вешалка для одежды, таз с кувшином. В двух — по две койки. В одной на комоде осталась кружка с ложкой внутри и разбросанные вещи.

Дальше по коридору расположилась кухня-столовая с газовой плитой, кладовая с минимальным набором долго не портящихся продуктов.

Зачем секте общежитие под землёй?

Один вход, метры камня со всех сторон, наверху тренировочный лагерь, охраняемый тварями. Непонятно.

Хотя при желании тут можно было скрыться от посторонних глаз очень надолго. Безопасность, купленная глубиной в середине среднего кольца колоний.

Выходит, храм — просто удобная коробка. Известно про десятка полтора, у каждого свой нрав: где-то потоки энергии, где-то эхо чудит, где-то компас врёт. Значит, этот тоже с причудой, оставалось понять, с какой.

Обратился к источнику — полупустой. И совсем не наполнялся, даже на каплю, застыл, как вода в мороз. Храм глушит.

Открыл третью комнату и задержался, оглядываясь.

— Что-то заметил?

— Смотри, — я указал на двери. — Они здесь столетние, дубовые, а вот мебель словно из другого времени. Такой фасон с латунными скобами был моден, когда я под стол пешком ходил.

Девушка подошла к тумбе, потрогала лак, открыла, заглянула внутрь.

— Да, странно… Лак живой, углы не сбиты, ящики идут по пазам без скрипа. В употреблении не больше месяца. Словно вещь только со склада, а фасон — старьё. Закупили партию по дешёвке и годами не распаковывали, что ли.

Я пожал плечами.

Одиннадцать дверей мы прошли наскоро. Двенадцатая, в торце поперечного рукава, выбивалась из ряда. Засов стоял не внутри, а снаружи. Кованый, в ладонь шириной, на сквозных болтах. Шторка-глазок на высоте головы, а в нижней трети двери — окошко с лотком. Кормушка.

Комната с номером двенадцать оказалась камерой.

Я отодвинул засов. Он пошёл туго, но без скрипа, явно смазан. Вошёл. Внутри: койка, пустая полка, книжный шкаф, кожаное кресло, стол и табурет, прикрученный к полу. Под потолком лампочка в проволочном наморднике.

— Кого-то тут держали, — тихо сказала Маша.

Я подошёл к книжному шкафу, пробежал глазами по корешкам: словари, грамматика, тетради с заметками. Потом вышел из камеры и заглянул в последнюю, соседнею дверь без засова и без номера. Она вела в помещение, каких я под землёй ещё не встречал. Библиотека. Стеллажи в три стены, от пола до свода. Но книг практически не осталось — вывезли, лишь пара старинных фолиантов в тёмной коже да рассыпающиеся в руках свитки в тубусах. На корешках и на листах те же тёсаные строчки, что на гранях зала. Письменность древних.

У стены — стол, лампа на кронштейне, карандаши, маленький нож для заточки и разбросанные листы с записями. Рабочее место. Одно.

Узник и библиотека, дверь в дверь. Конвой в три шага. Кого-то здесь не просто держали, а заставляли работать. Читать вот это всё. Переводить.

Рука сама ушла в карман куртки и нашла там кисет. Видно, когда перекусывали, и я доставал еду из дорожных сумок, случайно сунул его. Кисет Ушинского. Тринадцать лет, как он пропал. Последний раз я учителя видел в «Орске» — Артём со свитком увёл его у нас из-под носа. А до «Орска»? Пётр говорил, что его держали где-то в «Серове». Здесь.

Я вернулся в камеру и стал осматривать её заново, как учили. Смотреть на то, что здесь оставили. Стены каменные, ни царапин, ни счёта дней, я начал прощупывать в поисках тайника. А сам оглядывался, думал, где учитель мог оставить послание.

Койка у одной стены, стол у другой. Шкаф в углу.

И кресло.

Единственная мягкая вещь на всю комнату, продавленное кожаное кресло. Ценному пленнику — пряник. Только стояло оно не по-людски, не у стены, а торцом, вплотную к шкафу. Сидеть так — неудобно, ходить — тесно.

— Помоги-ка.

Мы взялись с двух концов и отодвинули кресло.

На боковине шкафа, что пряталась за спинкой, — рез.

Строчки. Той же письменностью древних, ровные, резаные ножом для заточки карандашей, единственным лезвием, что он тут мог раздобыть. Внизу, под строчками, осьминог. И косая черта поверх него, одним движением, наотмашь.