В кабинет мы вернулись к семи утра. Мария принесла чай, пока я составлял бумагу. Я считал просто. Плюс два человека в этом котле не решали ничего, колония «Точка» с единственным крупным городом Новогородском не такая большая, размером с Новгородскую губернию на большой земле. И её сейчас прочёсывали три сотни чёрных плащей и ещё столько же практикантов. За Снежными пришёл не грабитель, за ними охотились сектанты спустя всего месяц после того, как Анну спрятали под лучшую охрану империи. И у меня была своя гипотеза, куда тянется эта нить. Проверка стоила три дня. Через три дня я либо вернусь с доказательствами, либо признаю ошибку и пойду по другому пути.

Рапорт я написал в шесть строк: магистр по особым поручениям убывает на трое суток для проверки версии об обстоятельствах исчезновения Снежных. Маршрут не указал. Намеренно. Бумага пройдёт через столы, а я слишком хорошо помнил, чем кончается сказанное при пятерых. По букве — чисто: подчинение у меня через голову любого здешнего начальства, и Филипенко к такому рапорту вопросов иметь не будет. Рыться начнёт разве что Пономаренко, из чистой стервозности. Ну и пусть роется, в шести строках не разгуляешься.

Сегодня всем в управлении не до бумаг: поиски. Пока сводки, пока доклады, пока чьи-то руки доберутся до входящих — у нас будет как минимум полдня форы.

Мария поставила передо мной стакан чая и села напротив, на краешек своего стола.

— Всё, поехали, — сказал я, чиркнув на листе подпись.

Она не спросила «куда» и «зачем». Спросила правильнее:

— Когда?

— Сейчас. Собери походное на неделю.

Рапорт я отдал дежурному под роспись во входящем журнале, всё по форме, комар носа не подточит. И через полчаса мы уже крепили у гостиницы походный инвентарь на мотоциклы. Скатки поперёк багажников, канистры на «Урал», сумки под сетку. Работали в четыре руки и молча: я тянул ремень, Мария уже подавала следующий, и со стороны это, наверное, смотрелось как погрузка семейной пары, выезжающей на дачу. Если бы не стволы.

Чёрный микроавтобус остановился на соседней стороне улицы, дверь откатилась, и через тротуар к нам пошёл Волков. В глубине салона, у дальнего окна, сидел Соколов, без плаща, тот лежал рядом на сиденье. Менталист смотрел на нас со своим всегдашним стариковским вниманием. Я кивнул, он ответил тем же, не меняясь в лице.

— А ты куда? — Волков окинул взглядом скатки, канистры, сетку.

— По городу.

— Не ври, — сказал друг без улыбки. — Ты обещал, что без меня пропадать надолго не будешь. Обещал?

— Обещал.

— Ну и?

Я затянул ремень до щелчка. Врать Димке я не хотел лет с двадцати, да и читал он меня как дежурную сводку.

— В Новоархангельск. Надо там проверить одно старое имение.

— Так ты всё-таки не бросил эту идею, — друг покачал головой.

— Нет. Мне кажется, Пестовы как-то связаны с Осьминогом.

— Осьминог, значит, — Волков задумался, глядя на мотоциклы. — А у нас зацепка. Помнишь рощу за усадьбой, куда выходил подземный ход? Там неподалёку ночью машину, оказывается, угнали. Нашли её только сейчас, брошена у железнодорожных складов. Вот едем туда трясти сторожей и грузовые ведомости.

Поездом, значит, ушли. Умно. Если на скоростной сели, то ушли ещё до того, как оцепление на телепортах заработало.

— Удачи в посках.

— И тебе. Вернёшься — дай знать. Сразу, слышишь?

Я кивнул.

Димка стиснул мне плечо, кивнул Марии и пошёл к машине. Дверь хлопнула, микроавтобус тронулся.

В кассе станции «Новгородская» барышня прошлась пальцем по книге брони и развела руками.

— Извините, сударь, но купе нет. Ни на этот, ни на вечерний. Сентябрь: студенты старших курсов на боевую практику едут за внешнее кольцо. Составы забиты на неделю вперёд.

— На ближайший сидячие есть?

— Сидячие есть.

— Два. И грузовые места для двух мотоциклов.

Барышня пробила билеты, шлёпнула штемпель и протянула их через стойку. Мотоциклы вкатили по пандусу в багажный, приняли под ремни, я расписался в ведомости.

Сидячий вагон пестовской дороги оказался не чета материковым: мягкие скамьи два-плюс-два, столики, багажные полки из светлого дерева. Две трети вагона занимали студенты, человек сорок, с зелёными кантами медицинской службы на форме, с горой одинаковых саквояжей на полках и спором про новые медицинские техники самолечения в бою и перспективы после выпуска.

Мы заняли свои места, Марию я пропустил к окну, забросив её сумку на полку.

Вскоре место напротив нас, через столик, заняли двое. Я тут же по привычке тронул их даром.

Семь. У старика с седой бородкой и веером морщин источник был седьмого уровня и явно раскаченный на поле боя, а сейчас он профессор одного из военных вузов. Рядом — пятёрка, и вот она удивляла: парню было от силы лет двадцать пять. Аспирант при профессоре, надо полагать. Пятый уровень в такие годы — этот дорастёт до седьмого или даже восьмого, дайте срок.

Я убрал щуп.

— Уж простите великодушно, потесним вас до Новоархангельска, — старик перехватил мой взгляд и улыбнулся. — Полунин Иван Михайлович. Кафедра полевой медицины. Конечно, хотелось бы в купе, да всё разобрано подчистую. Ещё повезло, что такие места достались.

— Воронов. Не потесните.

Поезд тронулся мягко, по-пестовски, и Новогородск за окном пошёл назад. Мария задремала у окна. Полунин разложил конспекты, аспирант уткнулся в толстый справочник, студенты в глубине вагона достали карты.

Через три часа над дверью мигнуло табло: «Портальный переход. Просьба оставаться на местах».

Фиолетовая дымка вошла в вагон с головы состава и покатилась по нему.

И в этой дымке над Марией вспыхнул контур.

Всего на долю секунды. Сквозь погасший на этот миг артефакт. Фиолетовый, густой, выше всякого красного.

Дымка прошла. Контур погас. За окном стояло другое небо.

Мария смотрела в это небо, ничего не заметив.

Я же один это вижу.

Бросил взгляд на соседей напротив.

Аспирант перевернул страницу справочника, не поднимая головы. Семёрка. Через столик. Лицом к ней.

Контур Полунин видеть не мог, так, как я, не видит никто. Но опытный маг жизни его уровня мог почуять другое, в тот момент, когда на долю секунды в переходе гаснет глухая тишина медальона Черкасовой.

Я посчитал переходы. «Павловск». «Ярцево». «Новоархангельск».

До конца дороги ещё два портала.

Артефакт Марии заработал, вокруг неё опять образовалась глухая плотная стена, без единой прорехи. Вспышку в переходе видел я один. Вопрос был в другом: что в ту секунду почуял человек напротив? По лицу семёрки с боевым прошлым не прочтёшь ничего. На то оно и боевое прошлое.

Я взял у проводника газету и до «Павловска» просидел за ней: поверх листа удобно смотреть. Полунин правил конспекты лекций: шёл карандашом по полям, ставил пометки, дописывал между строк, профессор готовился к новому учебному году прямо в дороге. Аспирант шевелил губами над толстым справочником и изредка переспрашивал о тонкостях.

— Иван Михайлович, а по ментальной защите. Тут пишут, что предел плотности зависит от уровня. А на практике ведь часто иначе?

— Голубчик, на практике сильнейшая ментальная защита в империи у инквизиции. Школа. Их с первого курса натаскивают держать голову закрытой, — Полунин, не отрываясь от карандаша, качнул им в нашу сторону. — Да вот, извольте: наши соседи напротив. Гляньте фоном, аккуратно. Источник прикрыт наглухо, фон ровный, гладкий, ни уровня не снять, ни предрасположенности. А ведь они ещё не гранд-мастера, которым характерна такая защита. Школа, юноша. Учитесь, как надо ходить по колониям.

Аспирант покосился на Марию и покраснел. Мария читала журнал об охоте и на фразу профессора даже бровью не повела, только страницу перевернула чуть позже, чем собиралась.

— Служба обязывает, — сказал я из-за газеты.

— И прекрасно, что обязывает, ведь благодаря вашей работе держится вся наша империя, — согласился Полунин и вернулся к конспектам.